Осенью 1994 года в еженедельнике «Аргументы и факты» было опубликовано большое интервью с Аллой Пугачёвой. Оно растянулось на два номера (№№ 43, 44).

Имя интервьюера в публикации не указано; вероятно, это главный редактор газеты Владислав Старков.

Алла Пугачёва:
«Я не певица»
…Утром она позвонила главному редактору: «Я приеду сегодня в полвторого. Поговорим?»

Когда в ворота АиФовского особняка — ровно в полвторого — неспешно вплывала ярко-красная «Вольво», все окна нашей редакции, куда каждую неделю приезжают знаменитые политики, режиссёры, артисты и которую трудно удивить появлением какой-либо знаменитости, были буквально увешаны сотрудника, жаждущими увидеть её «настоящую»…

— Алла, только что закончились ваши концерты в Петербурге. Какие песни вы там пели?

— Много старых. Но принимают их, как когда-то, в 1975 году. Заканчиваю концерт «Звёздным летом» и «Если долго мучиться, что-нибудь получится», и ещё кричат: «„Арлекино“ давай!» Можно даже не делать новую программу.

— А как вы относитесь к певцу Филиппу Киркорову?

— Я не являюсь поклонницей певца Киркорова. Но он, конечно, растёт на глазах. Слава Богу, Филипп считает себя начинающим певцом. Сейчас он поёт живьём, а до этого работал под фонограмму. В Алма-Ате все словно с ума сошли. Машину, в которой мы уезжали после концерта, толпа чуть не перевернула, я думала, что они нас просто снесут. Филипп. конечно, перепугался, и тут я ещё разнервничалась и кричу: «Ты ведь этого хотел?!» Это был успех.

— От успеха чаще всего случаются головокружения, а для искусства, наверное, больше нужны неприятности?

— Когда я пою «Не отрекаются любя», очень счастливая сейчас в семенной жизни, вспоминаю то, что было раньше, и у меня катятся слёзы. Сегодняшнее счастье для меня как платформа, на которой можно отдохнуть и спокойно повспоминать, подумать о том, как я могла выдержать всё, что было.

— Но, может быть, уже не та «слеза» будет в голосе, не та энергия?

— Ещё какая та! Стать трагической певицей у меня всегда будет возможность — я тогда, кстати, и раскроюсь по-настоящему. Но уж больно хочу оттянуть этот момент.

— Для этого и розовые очки надели?

— Как замуж вышла, так и ношу. Когда Филипп уезжает, их надеваю — без него всё тускнеет. Я так привыкла к его лучезарной улыбке, к этим огромным глазищам…

— Мне всегда было интересно: как чувствует себя суперзвезда, которая одним фактом своего существования влияет на жизнь целого общества, которая одним взглядом или прикосновением, кажется, может осчастливить кого-то или разрушить всю его жизнь… Кстати, Вы слышали старый анекдот о том, что Брежнев — это мелкий политический деятель эпохи Аллы Пугачёвой?

— На этот вопрос я отвечала в Швеции, на пресс-конференции. Это было во время чернобыльского взрыва. И обычно любящие меня шведы вдруг ополчились на меня. Сижу и думаю: как бы ответить так на очередной вопрос, чтобы не было наводящих? И тут меня спрашивают об этом анекдоте. Я отвечаю: «Да, слышала». — «А где?» Я и ответила (смеётся). «В семье Брежневых». Больше вопросов не было.

Представьте: есть очень чёрная вишня и есть маслина. Как-то в детстве мне вместо вишни дали маслину. Я тогда виду не подала, чем очень разочаровала шутников. Но вкус маслины я оценила и до сих пор не знаю, что лучше: вишня или маслина? Так и в отношениях с людьми: для одних я — вишня, для других — маслина. Это стало образом жизни. Когда рождается ребёнок с прекрасными голубыми глазами, все говорят: «Какие глаза!» Потом с возрастом они у него тускнеют. Я родилась с серыми. В детстве пыталась себе внушить: «У тебя красивые глаза!» Потом махнула рукой. И вдруг вокруг заговорили; «Какие у неё прекрасные глаза!» Я, естественно, спрашиваю: «Разве вы не видите. они серые?» Другими словами, если вы видите в маслине вишню, а в вишне — маслину, значит, вам так хочется.

— Вы, получается, пропели гимн свободе.

— Да. Хочешь меня любить — люби. Если ты видишь, что есть за что меня любить. Хотя про себя я, может быть, ужаснусь — неужели за это можно любить? Если меня ненавидят, тоже на что-то открываются глаза, и начинаешь в себе копаться. Это так интересно…

Я ведь только сейчас петь научилась. Выхожу на сцену — и многие безумно удивляются. Вроде все знают, что всю жизнь пою «живьём», а сейчас слышат мой голос и поражаются тому, что он есть.

Недавно Танич принёс мой компакт-диск, где есть песня про робота, которую я спела в 1965 году. Конечно, он не написал, что это 65-й год. Было интересно, как она сегодня прозвучит. И я удивилась, когда Филипп сказал, что это хит. Он влюбился в эту песню. Представляете, я ведь 30 лет пою. В следующем году исполнится 20 лет «Арлекино».

Вот и думайте: кто я такая?

Суперстар? Звезда? Но если сюда сейчас придут Аллегрова или Серов — такого ажиотажа не будет, хотя они тоже звёзды. А кто Я? Вы думаете, что я из-за голоса звездой стала? Нет. Я не певица.

— Вы хотите сказать, что вы символ?

— Тепло. Через песню я с публикой общаюсь. Песня для меня — защита. А если её убрать — кто я?

— Вы очень скрытный человек. Даже история вашей свадьбы — вроде бы всё как на ладони, а никто; ничего не понимает. Все думают — что-то тут не то…

— Ответ простой — мне размножаться надо. И я выбрала самого; красивого и талантливого.

— Вы много сил потратили на Сергея Челобанова и как музыкант, и как человек…

— Почему только на него? А с балетом «Рецитал» я не возилась? А с Игорем Николаевым? А с Жанной Агузаровой? Но так вышло, что на Челобанове всё закончилось. Не только потому, что мне с ним было тяжело — крови он выпил много! Но Челобанов действительно состоялся, пусть не на весь мир, а в каком-то своём кругу. И он мне благодарен.

Три года продюсер такого типа, как я, делает звезду. А потом, по идее, может отдать другому, более крутому. И он мне должен выплатить те 300 тысяч долларов, которые я затратила на певца, а потом «отстёгивать» полпроцента от того, что будет иметь с дальнейшей раскрутки артиста. Но это всё — в идеале, это нереально.

— Каковы ваши взаимоотношения с рюмкой?

— К алкоголю отношусь трепетно. Всё лучшее, что мной написано, все сумасшедшие идеи — это осуществлялось, скажем так, не без алкогольного влияния. Впрочем, и неприятности тоже случались именно от этого. И всё-таки творчество внутри дома всегда было под влиянием рюмочки. Но женщине в определённом возрасте очень важно найти в себе силы, чтобы закончить с куревом и выпивкой. Я не пила три года, потом не курила полгода. Если бы не моя болезнь, которая чуть не унесла меня в могилу, до сих пор, может быть, и не пила, и не курила.

А теперь вот могу спокойно бросить. Знаю, что творится с лицом женщины, когда она перестаёт курить. Сама курю с тринадцати лет, и мне очень трудно было бросить. В первые месяцы у меня всякая гадость высыпала на лице, я была как Кинг-Конг. Потом всё это сошло. Моё лицо стало розовым, как лепесток. Я все краски увидела в другом цвете. И снова брошу, чтобы почувствовать это.

— Когда-то вы сказали Киркорову: «Чтобы со мной петь, нужно быть великим певцом».

— И он до сих пор со мной не поёт, между прочим… И знаете, когда приезжаю к нему на гастроли, не испытываю неловкости. Мне всегда хотелось быть рядом с тем человеком, который был бы мне понятен. И я, уже не будучи звездой, певицей, подсказала бы ему, как надо сделать, понимала бы его. Всегда думала, что этим человеком мог стать Сталлоне. Мысленно писала ему письма: «Дорогой Сталлоне…» Все помирали со смеху. А когда лежала на больничной койке и умирала, то сказала: «Передайте Сталлоне, что, умирая, я думала о нём». Люди плакали и смеялись одновременно.

Понимаете, я придумала себе такую «фишку», что должна быть рядом со звездой. Филипп, конечно, только начинает быть звездой, и хватит ли у него сил… Хотя кто сейчас не звезда? По большому счёту их у нас нет. Только я. Серьёзно говорю — я единственная звезда в России и в «совке». Такая у меня должность. А Филипп? Он красивый, с голосом, музыкально образованный, фанатик сцены, артистичный. Он может что-то придумать, измениться, чтобы пойти дальше. В принципе, я про любого певца могу сказать, куда он «пойдёт». Филипп Киркоров — это звезда Японии. Ещё Америки. Буйнов — «француз» до мозга костей, эксцентричный, странный… У французов вообще — нет звёзд. Патрисия Каас — исключение — взяла тем, что стала петь блюзы. Я её принимаю, но не люблю.

— Поэтому и не были на её концерте?

— Да. Когда-то Питер Устинов пригласил меня на свой семидесятилетний юбилей. Он ведь считает себя выходцем из России, и ему нравятся мои песни. Это было в Париже. И не так важно, какой он актёр, главное — это человек, который сделал себе имя. Сумел! К нему приехали такие звёзды! И сидит — Патрисия Каас, а ещё вроде как делает одолжение, когда её просят спеть. Как можно настолько забыть о том, где находишься и кто ты! Она ведь тоже с окраины, как и я. И настолько забыть об этом, о своих корнях! Я прошла. Я тоже могу быть плохой. Она делает своё дело — пусть делает. Но я не в восторге от этого, потому что я знаю, откуда появляются звёзды — не только от Бога.

— Поклонники певицы Аллы Пугачёвой больше мешают или помогают?

— Рассказываю историю. Мы сидим с Филиппчиком в какой-то гостинице. Смотрим телевизор и видим клип, который Макаренков сделал Шатунову к той песне, которая была у меня когда-то в «Рождественских встречах». Я сказала. «Сиротское пение в нашей стране вот так нужно», — и пригласила его в программу. У Шатунова тогда появилось второе дыхание, и он отбил у меня поклонника. И какого! Его зовут Борис Михайлович Ребрик. Мужик замечательный, а какой человечище!..

Когда-то он был самым рьяным поклонником Козловского. Потом изменил ему, влюбился в меня Козловский был заинтригован и сказал: «Я хочу видеть эту женщину». Так мы познакомились, а потом и подружились. А на «Рождественских встречах», когда появился Шатунов, Борис Михайлович признался, что изменил мне. Я спросила: «С кем?» — «Я теперь люблю Шатунова» Это уникальный тип поклонника. Такие поклонники, как он, делают дело. Он «сделал» мне «заслуженную артистку». Этот стареющий, удивительно красивый человек помогает людям своей любовью, верой.

— А теперь вы сами многим помогаете, уже как продюсер. Кстати, как вы относитесь к продюсерским проектам Айзеншписа?

— Айзеншпис всегда — я и в глаза ему это говорила — берёт «готовенькое». «Моральный кодекс» сделал Павел Жагун. Потом они предали его и ушли. И Цой, и «Технология» тоже были практически готовы. Я ему сказала: «Ты возьми кого-нибудь с самого начала — узнаешь, что это такое». Деньги и эфир не делают артиста. Они делают имя, но не звезду. И мы с ним тогда поспорили.

Через некоторое время Айзеншпис притащил меня на дискотеку. Сидим долго, мне надоело, и я сказала, что могу сейчас перекрыть всю дискотеку, если пойду танцевать. Все поймут, что «мама» гуляет, и уйдут. Он отвечает: «Ну давай. Только возьми вот этого мальчика танцевать». Я взяла. Танцуем мы с пим, потом оборачиваемся — никого вокруг нет. А Айзеншпис говорит: «Обрати внимание, с кем ты танцуешь». Это был его первый продюсерский проект — Владик Сташевский. Он три часа меня угощал, чтобы показать этого мальчика. Потом он Владика стал таскать на тусовки, банкеты, записями некогда было заниматься. Первые песни Сгашевского были сделаны на моей студии «Алла». Они классные. А Юра Айзеншпис — я всегда это говорила — человек, который должен быть вторым звеном в продюсерстве.

— Говорят, что песни сейчас стоят очень дорого. Авторы обдирают исполнителей, как липку. У вас исключительное положение или вам тоже приходится их покупать?

— Когда-то Никита Богословский прислал мне две песни, написал: «Мадам, попробуйте». Я спела его «Кукушку». Спела, на мой взгляд, плохо. И вдруг она стала популярной. На юбилее у Фрадкина автор «Кукушки» стал всем говорить: «Вы слышали „Кукушку“»? Это не моя песня. Там она изменила фа-диез на соль. У меня была гениальная песня, а она её испортила». И все притихли. Он подходит ко мне: «Вы знаете, то, что вы спели, не моя песня». Отвечаю: «Раз не ваша, то авторские буду получать я». И вдруг Богословский занервничал: «Нет, подождите, секундочку…» Последовал взрыв хохота…

Раньше авторы смотрели на нас, исполнителей, свысока. Можете мне возразить, но это так. Вот было трио — Илья Резник, Раймонд Паулс, Алла Пугачёва. Первые двое получали деньги, я — нет. И у меня тогда родилась одна идея, гениальная и простая: 100% авторских делятся на 40% и 40% — авторам, 20% — исполнителю. Потому что композиторы и авторы зарабатывали безумные деньги — знаю по себе. Когда я стала писать песни сама то оформила свою квартиру и вообще зажила припеваючи. Поэтому-то композиторы и смотрели на певцов сверху вниз. Сейчас обнищавшие авторы знают, что исполнители получают с концертов приличные деньги. Но мы их тратим на клипы, на то, на сё — и опять сидим без денег. А у Дербенёва текст стоит 1000 долларов, у Матецкого столько же, и 20 тысяч долларов надо отдать за видеоклип. И они ещё возникают: «Дайте проценты с программы!» Да тебе заплатили — и ты же ещё недоволен! Ведь если не к тебе, то к другому пойдут. Начинаются времена исполнителей. Раньше, когда я пела, никто не знал, кто это поёт, но знали, что песню написал Танич. Знали авторов, а не певцов. Теперь — наоборот.

Да, на сцене я не называю авторов. Правда, когда пою «Без меня», все знают, что это Резник и Паулс.

Но ведь авторы сами ничего не делают, чтобы популяризировать свои песни. Укупник написал и ждёт, когда это сделает исполнитель. Он 200 долларов заплатил за запись — и всё. А певец с продюсером ищут спонсоров, а если не находят, платят из своего кармана. Поэтому я и сижу без клипов. За 50 тысяч Долларов я не могу себе позволить клип, а за 15 тысяч только ученики делают. У Свиридовой клипы дорогие, но у неё есть богатый спонсор. А у меня никого нет. Вообще авторы меня всю жизнь «имели». А я просто пела…

— И всё-таки вернёмся к трио Резник, Пугачёва, Паулс. Кто кого из них «кормил», кто кого «сделал»?

— Мы вообще идеал. Этот триумвират — особый случай, потому что я звезда. И, уже будучи звездой, многое им прощала. Они до сих пор не могут понять, каким образом я была такой хорошей с ними. А ведь они тоже подвержены звёздной болезни. Но мы сумели как-то друг друга понять. Хоть я и говорила: 40, 40, 20 — ничего не получала от них. Но они действительно меня любили. И любят до сих пор. И я не променяю никакое денежное время без них на то время, которое было безденежным с ними. Хотя Паулс и не купил мне белый рояль. Кстати, это была «история века…»

— Так что это за история с белым роялем?

— Дело в том, что я всегда мечтала о белом рояле. Раймонд Паулс обещал мне его подарить. Но как раз в то время распустили слухи, что у нас с Паулсом шуры-муры. Нам это было очень неприятно. А такие подарки ещё больше скомпрометировали бы наши отношения, тем более я знала, что через несколько дней он приезжает ко мне с женой Ланой. Приехали. Она и говорит: «Это правда, что Раймонд собирался подарить тебе белый рояль?» Я ответила: «Нет. Это глупость какая-то, у меня давно есть рояль». За эти дни я нашла чёрный старый разбитый рояль и покрасила его. Он стоял у меня в комнате такой красивый, белый, как новый. После этого все облегчённо вздохнули: «Не надо подарков…»

— Насколько я знаю, с вами вечно происходят какие-то истории. То на сцене пытаются ножом нырнуть, то ещё что-то…

— Вы правы, от этих «что-то» я иногда доходила до такого состояния, что спокойно могла бы в мыслях кое-кого пырнуть сама. Но в жизни я никогда бы этого не сделала, потому что я верующая. Всё очень сложно, ведь сумасшедших, душевнобольных людей становится всё больше и больше вокруг нас. Это беда. Я уж не говорю об этих странных людях, стоящих у подъезда. Они называют себя поклонниками, а на самом деле это чистой воды хулиганы, кайфующие от безнаказанности своих действий, выливающие словесный поток угроз, грязи на мою бедную голову. Жизнь у них не удалась, и они, униженные и оскорблённые, удовлетворяют себя тем, что унижают и оскорбляют меня. Поверьте, надо иметь стальные нервы и бронированное сердце, чтобы не получить инфаркт от такого быта.

— Квартирный вопрос вас беспокоит?

— Я, конечно же, мечтаю о большой светлой квартире в тихом районе, о даче на берегу озера. Смешно сказать, но я не могу себе позволить этого, потому как умею делать творчество, а не деньги. А то, что я хотела бы, сейчас стоит очень больших денег. Впрочем, успокаиваю себя тем, что всё это суета. Главное, что я умею быть счастливой. У меня есть волшебный ластик, которым я стираю из жизни плохие дни, воспоминания, разочарования. и живу дальше.

— Но вы же считаетесь самой дорогой певицей на эстраде?

— Да, это так. Цена моего концерта сегодня велика, но не для всех. Кто может, тот платит. Их немного, но слава Богу, что они есть. Практически благодаря этим людям я живу так, как должна жить нормальная артистка. Но, как правило, я всю жизнь иду на сцену не за деньгами, а чтобы вместе со зрителями плакать и смеяться, падать и взлетать в порыве единения душ, умирать и воскресать, чтобы, расставаясь, мы чувствовали себя обновлёнными и возрождёнными из пепла, счастливыми от прикосновения к тайне под названием «блаженство творчества». А деньги, мне их нужно ровно столько, чтобы не чувствовать себя униженной и иметь возможность помочь хоть чуть-чуть кому-нибудь.

— Ситуация, когда ты один на Олимпе, очень опасна. В чём, по-вашему, главная опасность — во внезапном появлении конкурента или в полном отсутствии конкуренции? Представьте себе, вдруг появляется девочка, которую вы случайно услышали, и вам стало страшно…

— Понимаю ваш вопрос и ваши намёки. Мне будет безумно страшно за неё. Я-то в своей жизни уже выжила, а ей ещё придётся выживать. И настоящая артистка выживет, потому что её силы — в любви зрителя. Это удивительная сила. Конечно, я сразу почувствую появление такой певицы, но вряд ли это произойдёт сейчас. Сейчас, наверное, где-то в подземных переходах рождается Эдит Пиаф.

— Как, вы же считаетесь нашей Эдит Пиаф?

— Нет, я — ваша Алла Пугачёва. А вот где-то рождается Эдит Пиаф — трагическая певица, та певица, которую вы так ждёте. Трагическую певицу делает трагическая жизнь. Надеюсь, что такую певицу придётся ещё долго ждать, потому что я не хочу трагедий в жизни. У меня своя трагедия, а точнее драма, я драматическая певица. Я пою о любви к ближнему, о любви матери к ребёнку, к Родине. Любовь — это то, что питает меня и моё творчество. У меня не было какого-то одного амплуа, а если и было, то амплуа многоплановой певицы. А потом я, как зеркало, разбилась, и все осколочки стали петь, как бы все вместе, но вместо меня. Правда, у меня есть ещё и другая сторона зеркала — антимир. И я опять возникаю обновлённой и немножко другой. Настоящих певцов делает жизнь. Я каждому певцу желаю хорошей и интересной жизни, пусть сложной, но не трагической.

— Если вы увидите такую певицу, найдёте в себе силы сказать: «Да, это она!»?

— А что в этом такого удивительного, что в этом страшного? Я, естественно, как все, жду пришествия такого человека, который не меня заменит, а своё принесёт, своё даст. И я тогда с облегчением скажу «Ну, слава Богу, ты пришла!» Мне в своё время так сказала Клавдия Шульженко. Она мне не своё отдавала, а моё приветствовала.

— У Шульженко в конце пятидесятых годов был абсолютно провальный период, когда она была элементом чего-то вечного и надоевшего, молодёжь воспринимала её как старьё. Проходят годы, и она снова великая певица. В жизни артиста часто так бывает, что он рождается несколько раз. У вас так же?

— Я — «урод» в этой жизни, и не надо меня ни с кем сравнивать.

— Многие звёзды, и Шульженко не исключение, находили общий язык с власть имущими. И вы, говорят, неплохо ладили с Руцким…

— Руцкой не только человек, власть имущий, он просто человек. Со своими слабостями, со своими сильными чертами характера. Он классный мужик — симпатичный, мужественный. И у нас с ним действительно сложились неплохие отношения. Правда, был такой случай. Однажды мы большой компанией собрались у меня дома смотреть «Рождественские встречи». Вдруг звонит Руцкой: «Алла, я у Никиты (Михалкова — Ред.). скоро приеду». А я отвечаю: «Подождите, подождите. Я вас не приглашаю не потому, что плохо к вам отношусь. У меня просто полон дом артистов, моих друзей, все же сразу обломаются. Нужно мне это?» Он. молодец, понял всё и не обиделся. Потом, правда, перезвонил и сказал: «Мне плевать. как они гам у тебя будут себя вести, мне очень хочется приехать, и мы сейчас приедем». И действительно приехал. С ним ещё какой-то мужик с женой. Александр Владимирович весь вечер смотрел «Рождественские встречи», а когда увидел Мисина, вдруг грозно произнёс: «Я бы таких певцов…» и замолчал. Вместе с ним замолчали и все. Помню, что мы тогда прилично поспорили. Мне кажется, что каждый должен заниматься своим делом. И у Руцкого наверняка есть своё дело. Правда, он излишне категоричен даже в тех вопросах, в которых ничего не смыслит.

— То есть, вы его не видите президентом?

— Нет. Потому что я к нему хорошо отношусь. Повторяю, мужик он замечательный и толковый в тех вопросах, в которых компетентен. Ему надо бы подобрать такое дело, где бы он был на коне. Цены бы ему не было. Небо страны защищать или что-то в этом роде.

— Давайте немножечко про Филиппа. В творческом отношении вы за него спокойны?

— Да, спокойна. Он не просто фанатик сцены, он — певец. Он поёт и людям удовольствие доставляет, и сам получает удовольствие. Для него сцена — это всё, всегда. Я на сцену иногда иду, как на плаху. Сегодня — как на плаху, завтра — как в поликлинику… Я иду туда зачем-то. Себя отдаю и что-то получаю, ведя с собой примерно такой диалог: «Ну зачем я туда сегодня иду? Надо идти, ждут. Ладно, пошла». Для меня сцена — это способ общения с людьми. Иногда это не всем понятно. А Филипп хорош тем, что он всегда прост, открыт, понятен. Он достоин любви зрителей.

— Вы как-то пытаетесь прогнозировать его зенит, подсказать, например, что он должен петь?

— Он должен петь то, что хочет. Его греческо-болгарское направление ему очень удаётся. Это певец, который нужен всегда. И мне всё больше нравится то, что он делает. Только не подумайте, что это тот случай, когда не отрекаются любя. Он такой молодец, так старается. Да и любовь сделала его другим человеком. Он каждое утро говорит мне: «Ты будешь гордиться мной!» Раньше им гордилась мать, теперь — жена. Он вечный ребёнок, который верит в счастье, порядочность и хочет, чтобы его любили. Женщины на него «падают» каждый день. Это факт.

— А как вы на это реагируете?

— Ему повезло. Я уже на всё отреагировала. Я его понимаю, а он меня понимает, потому что меня придумал и верит мне.

— Вас придумали другие…

— Он придумал меня круче вас всех. Я им держусь. Это мой стержень. Если он будет меня любить так, как любит сегодня, я буду петь ещё вечность.

— Многим кажется, что Филипп при Алле. Это так?

— Мы друг при друге. Я даже где-то стала восточной женой. Он относится ко мне так, как к женщине может относиться настоящий мужчина. В своей жизни я даже не привыкла к тому, что за меня платят, потому что мои прежние мужья были очень талантливые люди, но все без денег. Последний — Женя Болдин. Тринадцать лет вместе Он молодец, надо было вытерпеть унизительное безденежье рядом со звездой. Теперь у него всё в порядке. Я на него смотрю и думаю: «Будь ты здоров!» Ему это для счастья нужно было. А мне нужен был для счастья такой, как Филипп Киркоров, который на всю Германию кричал: «Я Вас люблю!» ещё восемь лет назад.

— Да, Евгению с вами несладко приходилось…

— Сладко или нет, спросите у него. Хотя, что вы имеете в виду?

— Например, историю с Кузьминым…

— Кузьмин сделал наши отношения с мужем только честнее и крепче.

— Каким образом?

— Кузьмин меня полюбил, я его полюбила. А мой муж боролся за меня, как мог. Ему нужна была такая победа, и он тогда победил.

— Вы, конечно, вели себя с ним, как царица…

— Я вела себя так, как подобает женщине. Если бы была не права, то Жени Болдина и не было бы сейчас рядом со мной в лице друга. Это странно слышать, но, поверьте, когда я его ругала и даже в чём-то унижала, я его испытывала. Он был очень ранимым раньше, а теперь он готов к большим, интересным делам, он стал неуязвим.

— Мне кажется, пройдёт какое-то время, вы устанете от Филиппа, и он уйдёт. Он будет за вами ходить, а вы на него — смотреть сверху вниз. Сейчас вас привлекает в нём незаполненность его сосудов, у вас избыток идей, чувств, таланта, вам надо это куда-то перелить…

— Филипп не относится к тем людям, которым надо что-то переливать. А если он уйдёт от меня, то я буду завидовать той женщине, к которой он уйдёт. Хотя, я верю в лучшее. Он был воспитан, как и я. Семья для нас святое.

— А как вы относитесь к паре Пресняков-младший — Кристина Орбакайте?

— Это очень трудная пара. Но они так любят друг друга, и Никита — гениальный продукт этой любви.

— Он на вас похож?

— Похож. Мой. Я вообще судьбе очень благодарна. И сейчас мне так хорошо, что даже страшно.

— Есть такая радиостанция — «Надежда». Ваши песни там очень часто звучат.

— Это, видно, программа для наших. Всё остальное прозападное. У нас гениальная, особая страна. Народ, который так хотел часто слышать зарубежных исполнителей, увидя их и насытившись ими, опять хочет слышать Пугачёву. Сколько бы мы ни оглядывались на заграницу, сколько бы ни говорили по-английски, по-французски, всё равно мы хотим «полюшко-поле». Гениальная страна. И я знаю, что без них, без людей, которые сидят в зале, мне не жить.

— Сегодня вы словно искритесь, и вам потрясающе идёт чёрный цвет…

— Я ношу его вынужденно. Раскрою этот маленький секрет в книге, которая будет называться «Силы небесные». Я всю жизнь боялась летать в самолётах, сажусь в самолёт и говорю: «Пока книгу не напишу, ты меня, Господи, не трогай». Поэтому всё оттягиваю и оттягиваю этот момент. А если серьёзно, то надо писать. Может, эта книга поможет кому-то, как мне помогает моя настольная книга «Воспоминания Константина Коровина». Вспоминать, конечно, легче, чем писать о том, что есть. И всё же, если мне суждено уйти, то я хотела бы уйти с мыслью о том, что я это выполнила.

— Вы всё-таки чего-то не договариваете. Казалось бы, вы открыты, мы слушаем вас, и всегда за вами стоит какая-то загадка. А эта фраза: «Я не певица», как её понять?

— Да я уже это много лет говорю. Я — не певица, я — женщина, которая поёт.

Аргументы и факты. — Москва, 1994. — № 43 (октябрь). — С. 3.
Аргументы и факты. — Москва, 1994. — № 44 (ноябрь). — С. 8.