В прошлый раз в старой прессе мы выкладывали интервью, взятое у Аллы Пугачёвой Инной Руденко и опубликованное под названием «Без страховки» в «Комсомольской правде» в 1983 году. Теперь предлагаем вам статью Руденко, опубликованную в той же газете 10/XII.1996.

Про Аллу
Больше десяти лет назад случились в моей жизни две встречи, которые и сегодня предостерегают меня от так свойственной всем нам привычки видеть лишь только то, что зримо.

На сцене конференц-зала известного в стране учреждения стояла на этот раз эстрадная певица. Густо намазанный арлекинский рот, беспорядочная копна огненно-рыжих волос, юбка вызывающе короткой длины, — и каждый ответ на вопрос тоже как вызов.

— Чем вы объясняете свою популярность?

— Во-первых, я красивая. Во-вторых, не худая. В-третьих, — у меня есть и, в-четвертых, и в-пятых… Достаточно?

— Ваши конкуренты на советской эстраде?

— У меня нет конкурентов!

— Как вы относитесь к пению под фонограмму?

— Я плохо отношусь к разговорам на эту тему: вы же не снимаете на людях парик и не вынимаете вставные зубы.

— На чьё плечо вы можете опереться?

— Опираются на мои плечи.

— Что такое, по-вашему, несчастная любовь?

— Это я для других.

— Не кажется ли вам, что ваших поклонников было бы больше, если бы ваша юбка была длиннее? И манеры не столь вульгарны?

— Когда я была застенчива и юбка была правильной длины, и чёлка поменьше, — где были вы с вашими овациями?

Всем нам, женщинам, свойственно стремление прихорашиваться, стараться на людях выглядеть лучше, чем мы есть на самом деле. А она перед серьёзными людьми — будто перед подростками., что осаждают её подъезд. Это сейчас, когда «звёзды» и «звёздочки» весьма охотно перед миллионами зрителей раздевают себя, бывает, что и буквально весь этот разговор выглядит невинно. Тогда же в зале был просто шок: «Боже, как вульгарна. Как самонадеянна! И кому только в голову пришло пригласить её к нам?!»

Вторая встреча была никак с эстрадой не связана. Случайно узнаю: где-то на окраине Москвы, в заводском клубе — репетиция нового сочинения Альфреда Шнитке, симфонической поэмы «Фауст». Той его части, где в извечные раздумья о цене жизни и смерти, о Боге врываются жёсткие современные ритмы нашего кровавого века и звучит резкий микрофонный женский голос. Шнитке — это же полуподпольное имя! Широко известный за рубежом, он был почти не исполняем у нас. Сам маэстро репетирует! Хватаю такси, с трудом разыскиваю этот клуб — и в небольшой комнате, едва вмещающей музыкантов, вижу Шнитке, сидящего молча, в уголочке. А хозяйка всего — певица. Бледное ненакрашенное лицо, открытый высокий лоб и голос — то мягкий, то агрессивный, то нежный, то гротесковый, он такой силы, будто раздвигает узкие, тесные стены. Но певица явно недовольна чем-то, садится сама к роялю: «Вот смотрите: это танго должно быть ресторанным, мещанским. А это — железное, как фашистский марш». Она начинает петь сидя, вполголоса, потом встаёт, голос уже звучит в полную силу: «Дайте мне сейчас колокола! Нет, не такие, здесь переход к року, колокола в его ритме, ещё быстрее, ещё тревожнее! Как на пожаре — вот так!» И волосы её по плечам, как языки пламени, а рука с микрофоном поднята — в протесте, призыве, предостережении? Сама, как колокол.

Такие вот две встречи с двумя женщинами. И не было бы в их сопоставлении ничего примечательного — одно дело эстрада, другое — современная классика, если б не одно обстоятельство: двух певиц — нет. И там, в конференц-зале, шокируя публику, считающую себя интеллигентной, и тут, в заводском клубе, вровень с истинной интеллигентностью, стояла одна и та же женщина. Алла Пугачёва.

В таланте, как и в любом человеке, есть первый, второй, третий — много слоёв. Если не только смотреть, но и видеть, слышать, а не только слушать. Не дни — долгие недели проведу я потом вблизи Аллы Борисовны Пугачёвой, пока не пойму: кажется, она срывает с себя покровы, а на самом деле надевает личину, чтобы спрятать себя. «Во-первых, я красивая…» Да никогда не считала она себя красивой! На старых семейных фотографиях увидела я веснушчатую девочку с гладко зачёсанными волосами, с открытым упрямым лбом, неизменно строго, без улыбки глядящую в объектив. Фотографии показывала мне Зинаида Архиповна, мама, — строго посаженная голова и неожиданно мягкая улыбка. «Это Аллочка в Колонном зале, ей шесть лет. Шла на концерт спокойно, а как увидела переполненный зал, побледнела, спряталась за кулисы, росла очень застенчивой. Но я сказала: «„Надо, Алла”, — и она послушалась. Эдакая послушная отличница-очкарик»… Она и была отличницей. Редкие четвёрки появились у неё только тогда, рассказывала мама, когда приближались экзамены в главной школе — музыкальной… «А это Алла в Малом зале Консерватории — как играла!.. Все прочили ей будущее пианистки».

«Почему вы для своего „Фауста” выбрали именно Пугачёву?» — спросила я Шнитке. «Я прислушивался ко многим — она одна понимает, что поёт: смысл слов. Но я не был уверен в своём выборе, пока Алла Борисовна не села к инструменту — серьёзный музыкант». А когда Пугачёва написала первые свои песни, ей и в голову не могло прийти, что их примут. И тогда она придумала несуществующего композитора Бориса Горбоноса, который якобы и живёт далеко, да и болен, сам прийти не может. И показала фотографию: за роялем сидел молодой человек довольно унылой наружности — оказалось, она сама в парике и очках. Песни приняли. В маску поверили — ей нет.

Что там такое она наговорила о пении под фонограмму? Да она всегда пела живьём! Видела её перед концертом, в гримёрной, неизменно окаменевшую от волнения, и после концерта, неизменно опустошённую — так отдавала себя. Это она-то не думает о конкурентах, десять лет выступавшая по далёким клубам, по столовым, наспех превращённым в концертный зал, — в полной безвестности? «Я искала свою песню. Платье можно надеть с чужого плеча, песню — нет». Понадобилось целых десять лет, чтобы появился «Арлекино», враз сделавший её знаменитой.

Но популярность, как известно, легче приобрести, чем удержать. Сколько раз я слышала от неё: «У меня творческий кризис!» Так мучительно она готовила новые концертные программы.

Никакая она не родня Емельяну Пугачёву, как говорили. Но вот пугачёвский бунт был. «Она взорвала традиционное представление об эстраде, — скажет мне Илья Резник, — до Пугачёвой на эстраде жили не горе — а горюшко, текли не реки — а реченьки, лежали не камни — а камушки». То было стылое время, теперь мы говорим: «застой». И в стоячее это болото она бросала не камушки и не камни — булыжники. Не просто горе — отчаянье, и не радость даже — экстаз — вот что такое были песни Пугачёвой. Она бунтовала против апатии, усталости, равнодушия, бессердечности, лицемерия, «Жить, а не существовать!» — это были не только слова любимой песни — эпиграф ко всему, о чём и как пела. Маска счастливо найденного «Арлекино» — соединение смеха и плача — тут была как нельзя кстати. Всё как бы чересчур, всё вперехлёст. И одни безоговорочно принимали её, другие так же безоговорочно отвергали. Она собирала огромные стадионы — и не была принята в «хороших» домах. После концертов тысячные толпы часами ждали появления своей любимицы, но не нашлось ни одного серьёзного режиссёра, который помог бы ей, как некогда Александров помог Орловой, о чём Пугачёва так мечтала. Это — ранило. Но Пугачёва не была бы Пугачёвой, если б свою ранимость открыла. Ах, вы считаете, что вульгарна? Нате вам: и она ешё гуще рисовала свой арлекинский рот, ещё выше поднимала юбку, ещё ниже опускала свою знаменитую рыжую чёлку. Только такой многие и знали её. «Алла Борисовна, — сказала я ей как-то осторожно, — и вне сцены нести бремя своего амплуа трудно — да и зачем?» — «Меня отождествляют с моей героиней? Пусть!» И в этом «пусть» был такой вызов!

«Эй, вы там, наверху!» — с таким же вызовом пела-кричала она на сцене. Наверху её не любили. Полным крахом кончилось сотрудничество Пугачёвой со Шнитке. «Пугачёву — и в Консерваторию? Да никогда!» — сказали ему. «Петь Шнитке? Там ведь что-то о Боге — да ни за что», — сказали ей. И первое исполнение «Фауста» состоялось за границей, в Вене. Композитор был доволен, оркестр звучал превосходно, жаль только, сказал Шнитке, что вокальную партию исполняла не Пугачёва.

Я написала тогда о своих встречах и разговорах с Пугачёвой — и материал отправили в ЦК КПСС! На согласование. Вернулся он весь исполосованный красным карандашом. Даже по тем временам, привычным к цензуре, это поражало. А она не удивилась: «Я так и знала». Помолчав, добавила: «Пусть…» И в этом «пусть» было столько горечи… Теперь эта история кажется смешной и дикой. Она ведь никогда не пела ни о какой политике! В её репертуаре не было песен социального протеста или гражданской скорби. Она пела только о чувствах. О естественных человеческих чувствах. Но в мире неестественном, лицемерном, бесчеловечном, в мире масок. И потому казалась политически опасной.

«Я не певица. Я женщина, которая поёт!» — не раз повторяла Пугачёва. «Я пою только то, что пережита, передумала, прочувствовала сама». А женщина — это любовь, чтоб там ни придумывали про нас феминистки разного рода. Она и пела любовь. Огромную — как миллион алых роз. Как там она сказала? «Несчастная любовь — это я для других»? Откуда же тогда исполненные боли признания: «Так и скажи, что не любишь меня», «Сколько раз ты меня раздавал», «Море счастья обмелело, и река любви замёрзла», «Не отрекаются любя»?

Зинаида Архиповна, мама, как-то с грустью заметила: «Трудно Аллочке сейчас разобраться — кто любит её, а кто любит её славу». А мне вспомнилось одно семейное застолье, рядом с ней сидел человек, который назывался мужем, — красивый, молодой, высокий, рядом с ней он как-то всегда казался меньше ростом, — сидели ещё какие-то люди, было шумно, весело, все говорили ей, как её любят, а она вдруг отодвинула чью-то услужливо протянутую руку с очередной рюмкой и неожиданно для всех в полном диссонансе с происходящим сказала: «Любят меня — там», и показала рукой на окно, на улицу, на город. А может, и на всю страну — где-то же должен был быть человек, способный любить её так, как она о любви пела.

«Я иду на сцену за тем, чего мне не хватает в жизни», — поразительное признание для женщины, отнюдь не склонной к признаниям вне сцены.

Потом случилось так, что я надолго, на годы, уехав работать за границу, потеряла её из виду. Изредка доходили лишь слухи, а то и просто сплетни — они вокруг этого имени всегда клубились, как змеи. С огромным успехом выступила в Америке, устроила скандал в какой-то гостинице, сделала себе пластическую операцию, разошлась с очередным мужем — и прочее, прочее…

Когда вернулась, включила телевизор — поразилась тому, сколько же замелькало, засуетилось, запрыгало на эстрадной сцене мини-пугачёвых! Будто её растиражировали. Но вместо безоглядной искренности — самолюбование, вместо раскованности — обычная развязность, вместо слов — словечки. Как сказал один умный человек, всё степенью понизилось и страшно возросло числом. Самой Пугачёвой видно не было, то ли гастролировала за границей, то ли переживала очередной творческий кризис, когда надолго уходила в себя, не показывалась на люди. Узнала, что, так и не дождавшись режиссёра для себя, стала им для других, создала свой театр, получила наконец звание, — и теперь те, кто ранее воротил от неё свой снобистский нос, наперебой добивались с ней знакомства. Персона нон грата стала живой легендой — другие времена.

И вдруг известие: Алла Пугачёва выходит замуж за Филиппа Киркорова. И снова: «Ну, очередной финт «звезды»! Да он же моложе её!» Венчание в церкви. И опять: «Да всё это реклама!» Другие времена, но мы-то прежние, увы.

И вот наконец основа вижу её на сцене. Бог ты мой, да она моложе, чем была десять лет назад! Но где же тот арлекинский рот? Где этот густой грим, скрывающий её настоящее лицо? Сбросила маску? «Да, — говорит она, — я сняла маску, вышла на сцену, какая есть. А люди подумали, что я нашла новую. Пусть». Но в этом её «пусть» на этот раз ни вызова, ни горечи.

Любовь, похожая на сон,
Счастливым сделает мой дом,
Но вопреки законам сна
Пускай не кончится она!
Что в этих простых, чтоб не сказать незатейливых, словах? Но как же ликующе искренне, с какой силой мольбы и страсти она их поёт! Многочисленные её интервью в газетах, журналах, на телевидении — теперь-то не приходится пробивать их через ЦК — поразительные для той Пугачёвой, что прятала своё истинное я, признания: «Когда я пою „Не отрекаются любя“, так счастливая сейчас в семейной жизни, я вспоминаю то, что было, и у меня катятся слёзы: как я могла выдержать то, что было раньше?» «Я не привыкла даже, что за меня платят». «Мне для счастья нужен был такой, как Филипп, который ещё много лет назад на всю Германию кричал: „Я вас люблю“». «Филипп уезжает, и без него всё тускнеет». «Если он будет любить меня так, как любит сегодня, я буду петь ещё вечность».

Мечтает петь вечность, но объявляет, что оставляет сцену на целых два года! «Хочу отдохнуть». И правда: имеет право. Но полная правда не в том ли, что мечтает о ребёнке? Имеющая уже внука, никогда не скрывавшая своего возраста, она хочет иметь дитя от той любви, которую так долго искала. И говорят, не просто желание развлечься привело её в Швейцарию, — желание этого ребёнка выносить, сохранить. Да помогут в её стремлении силы небесные.

Последний раз я видела её в день президентских выборов. Никогда не прикасавшаяся к политике, она и шагу не сделала навстречу властям. Впрочем, как и они к ней. Это было, как две параллельные прямые, которые скрещивались лишь в известном анекдоте. «Вопрос: кто такой Брежнев? Ответ: мелкий политический деятель эпохи Пугачёвой». Да ещё в детской «щиталке», записанной где-то на Урале: «Алла, Алла Пугачёва, Алла съела Горбачёва. Горбачёв ей изо рта: Алла, Алла, ты куда?»

Но тут она пошла на участок, а когда ей сказали, что люди голосуют неохотно, — была вначале лёгкая паника — обернула к камере своё молодое интеллигентное, серьёзное лицо: «Равнодушные хуже коммунистов. Встаньте, равнодушные! Поднимитесь, пофигисты! Холопами мы уже были».

Положим, она-то холопом ничьим никогда не была. Но, видно, уж очень ей не хотелось перед холопами снова надевать маску…

Инна Руденко.

***
Комсомольская правда. — Москва, 1996. — 10 декабря. — С. 4.