Алла Пугачёва тогда и теперь
Тогда, в конце 70-х — начале 80-х, в пору своей высшей популярности, А. Пугачёва стала героиней примечательного анекдота: «В энциклопедиях третьего тысячелетия будет написано: «Брежнев Л. И.— политический деятель эпохи Аллы Пугачёвой…» Устное народное творчество возвело певицу на пьедестал, на котором она высилась альтернативой главе официоза, не случайно. Щедрый темперамент актрисы, темперамент, который вырывался даже и за пределы вкуса, был — в противовес диктаторствующей мертвечине — воплощением свободной стихии жизни.

Пугачёва сформировала свой имидж на основе «выламывания» из нормативных рамок. Тут и её легко пародируемая причёска, и как бы не сочетающиеся с телосложением пёстро-фантазийные наряды, и кульминации песен — на несколько градусов сильнее, чем вроде бы предполагалось. Наконец, постоянные байки о скандалах, мерседесах и прочих проявлениях чрезмерности. Эти гипертрофии обозначали смелость быть собой, не прятаться за общепринятые условности. Пугачёва воплощала собой полную противоположность господствующему тогда принципу «не высовывайся». Сопереживая её песням, попадая под обаяние сценической манеры, публика реализовывала эту задавленную повседневностью, но давно уже накопившуюся внутренне потребность «высунуться», почувствовать себя свободной, раскрепощённой, независимой.

Но не только сама по себе эта безоглядная свобода привлекала к Пугачёвой. Одна из ходовых тогда красок в её пении — резкий переход от экстатически-откровенного, вызывающего, почти болевого звучания (как в припеве песни А. Днепрова — В. Харитонова «Без тебя») к интонации наивной, незащищённой, к тону просветлённой души (таким звуком пела Пугачёва романсы из «Иронии судьбы»). На подобных переходах строилось её исполнение «Летних дождей» (М. Минков — И. Сельвинский) или «Посреди зимы» (П. Слободкин — Н. Олев), а также знаменитого «Арлекино». Отчаянная тоска, порыв к пониманию, едва ли не физическая жажда любви — и какая-то нежная хрупкость, сила, напор — и незащищённость, искушённость, боль неверия — и чистота. И эта эмоциональная раздвоенность оказалась своеобразным знаком времени — времени, ещё помнившего «оттепельные» надежды, но уже смирившегося с их неосуществимостью. На слуху у многих ещё был тёплый сентиментализм песен А. Островского («А у нас во дворе»), отголоски звонко-наивных пахмутовских «Девчат»… Но «солнце», которое, как недавно казалось, «всегда будет» (вместе с «небом» и «мамой»), меркло на глазах и уже не «лилось прямо с крыш», а песенные вопросы «Отчего, отчего, отчего мне так светло?» просто потеряли актуальность. В пении Пугачёвой публика как бы слышала себя — свою веру во «всегда будет солнце», зажатую в тиски непроглядно-серых будней.

А сегодня? Теперь певица больше выступает в роли менеджера. В обозримом будущем её амплуа, видимо, окончательно примет такие организационно-коммерческие формы. Тем интересней всмотреться (и вслушаться) в её нынешний стиль: стиль, который занял промежуточное положение между эпохами — той, от которой мы ушли, и той («рыночной»), к которой все никак ни придём.

Манера Пугачёвой и сегодня сохраняет черты прежней раскрепощённости. Однако теперь её смелость заметно проигрывает «легализованным» поп-рок-исполнителям, буянящим на самые разные радикальные лады. Эстрада давно уже заполнена такими экстравагантностями, и для того, чтобы поразить публику, пожалуй, необходимо выйти к микрофону во фраке и белой манишке. В этих условиях имидж противостояния любым нормам теряет значимость. Рок-ансамбли, всё ещё стремящиеся потрясти слушателей смелостью, скоро столкнутся с тем, что не только публике, но и самим музыкантам станет скучно выкликать это «нет!». Но и путь назад, к благополучному самоощущению 60-х годов, в нынешней обстановке сомнителен. Что же остаётся? На этот вопрос, думается мне, и отвечает новый стиль Пугачёвой…

Возможный ключ к нему — тёмные очки, часто появляющиеся на лице исполнительницы. За очками не видно глаз, раньше выразительно призывавших, тосковавших, обвинявших. Пустота и непроглядность на месте «зеркала души» — символ отгороженности человека от человека, знак запрета на сопереживание.

Этот запрет слышен и в вокальной манере. Интонационные контрасты, о которых речь шла выше, сгладились. Пение как бы отошло от непосредственного чувства: так глянцевая поверхность рекламной фотографии отстраняет запечатлённую на ней личность, послужившую фотомоделью. «Глянец» в сегодняшнем исполнении Пугачёвой — это не просто мастерская нюансировка в подаче мелодии и текста. Такого рода «глянец» был в её манере и раньше, когда певица, например, по-разному акцентировала одно и то же слово «(«Па-среди зимы, посреди зимы…»), придавая ему неожиданную эмоциональную весомость. Однако виртуозное владение подобными эффектами прежде не выступало на первый план. Сегодня точность исполнительской техники предстаёт как нарочитый «лоск», поскольку за мастерством скрывается уже не эмоциональный комплекс, принципиально далёкий от сильных, способных вызвать сопереживание, душевных движений.

Интонация теперешней Пугачёвой переплетает полуиздевательское провоцирование и усталую искушённость, столь уместные, когда она поёт (обращаясь к курортному сердцееду-дилетанту): «Ах, этот местный Казанова, всё это для меня не ново, а тайне взгляда колдовского ч научу тебя сама». Вокальный образ смелого, вызывающего равнодушия одинаков и в шлягере на вроде бы любовную тему и в социально-злободневной иронической песенке. «Я тебя поцеловала» и «Ням-ням-ням, легче стало нам» Пугачёва поёт, как если бы речь шла об одном и том же. Заключительное чмоканье в микрофон в первом хите звучит нисколько не более лирично, чем гастрономические междометия во втором.

«Охлаждение» стиля Пугачёвой отчётливо выражает тенденцию, которая ощутима и в более молодой по возрасту и опыту эстраде, хотя проявлена там слабее. Толпящиеся сегодня у микрофона исполнители с детскими именами (Женя, Дима, Катя, Миша, Рома и т. д.) не стремятся к тому, что отличало поп-музыку ещё десять лет назад: к романтическому половодью чувств, выделяющему «личность», которую играет эстрадный певец, из «толпы». Если кто-то ещё сохранил установку на эмоциональный пафос, то лишь певцы, симптоматично выступающие под полными именами: Александр Серов — в традиционного типа «исповедальном» лирическом шлягере или Александр Малинин — в своём ретро-романтическом репертуаре. В целом же на поп-сцене преобладает идеал лирического пустяка, ни на какую масштабность переживаний не претендующего.

Тяготение к пустяку, очевидно, и идёт от многолетней перегруженности нашей культуры и жизни сверхважными «принципами» и «задачами». Принципам-задачам соответствовал гражданственный пафос классической советской массовой песни. Когда коллективные ценности начали меркнуть (уже в шестидесятых годах), пафос переместился в лично-лирическую сферу, — отсюда романтика сильных чувств, которой отдала дань и Пугачёва. Но в конце концов пафос вовсе себя исчерпал, разве что последние следы его сохраняются в рок-«протестном» репертуаре, который представлен неким негативным подобием первоначальной агитационно-маршевой советской песни.

Беспафосность изливается сегодня в микрофон в виде «девочек моих синеглазых», «жёлтых тюльпанов», «яблок на снегу» и т. п. В исполнении Дим, Маш и Ром, однако, заметно стремление компенсировать охлаждение лирики её подслащиванием. Как и положено подросткам, не совсем забывшим детские мечты о мороженом и варенье вместо обеда, Димы и Маши вкладывают в свои пустяки сентиментальную приторность, долженствующую обозначать «душевность» как песен, так и исполнителей.

Для взрослых слушателей идеал пустяка должен быть реализован более терпко, без инфантильной засахаренности. Что и делает Пугачёва теперь. Холодная выверенность мастерства в сочетании с равнодушной смелостью как главной смысловой доминантой стиля — это и есть «терпкий пустяк», пустота принципиальная без умилительной маскировки под задушевность.

Теперь, как и прежде, Пугачёва точно попадает в социально-психологическую «десятку». Всеобщая разуверенность, утраченные надежды сегодня настолько привычны, что уже перестали быть страданием. В качестве «не-страдающих» умонастроения безверия и безнадёжности ищут для себя адекватного художественного выражения. В высоком, интеллектуальном искусстве на эту потребность отзывается авангард, в особенности — концептуализм с его закалённой абсурдной иронией. В массовом развлекательном искусстве таким ответом на общественное самочувствие служат стили вроде найденного Пугачёвой, другой вариант терпко-холодной эстетики пустяков, на мой взгляд,— репертуар и манера С. Крылова…

В общем, эстрадный карнавал — плоть от плоти будней. Нынешние поп-подмостки — аналог пустых прилавков. От последних первые отличаются лишь приманчивой праздничностью дизайна. Но праздничное оформление пустоты неспособно долго вызывать интерес. Новая манера Пугачёвой также, видимо, не рассчитана на длительное существование. Так что не только внешние обстоятельства ведут к менеджерской переквалификации певицы, но и внутренние. С другой стороны, сегодня трудно представить себе обычный эстрадный концерт, способный захватить внимание зрителей и слушателей. Тут нужны уже режиссёрско-менеджерские сверхусилия. Возможно, даже Пугачёвой-менеджеру в близком будущем не хватит веса имени, чтобы обеспечить популярность организуемым ею шоу.

Вообще развлекательные формы в нашей культуре недолговечны. Уже давно иссякла популярность соревнований фигуристов и хоккейных чемпионатов. Угас «Голубой огонёк». На выдохе находится «Что, Где, Когда?». На одной только инерции держится «Песня года». Недавно возрождённый «КВН» сходу начал увядать. Не вызывает прежнего оживления и «Вокруг смеха». Пока собирает зрителей «Поле чудес», — но тут найдено особое, «сильнодействующее средство» — азарт материального выигрыша. Автомобиль за находчивость, языковое чутье — аналог нынешних непомерных цен за элементарные товары; каждому хочется оказаться в роли государства, выгадывающего на самой что ни на есть мякине… Эстрадная песня с «Полем чудес» конкурировать не может. Видимо, мы присутствуем при угасании в наших условиях феномена поп-музыки: из центра массового внимания он может сместиться в незначимую периферию, вообще потеряв ранг «популярного явления».

Наше общество устало — устало даже развлекаться. Ситуация для профессиональных артистов тупиковая. Какой выход из неё будет найден — трудно предсказать. Одно ясно: со снижением популярности поп-жанров интерес к академической музыке, к театру, серьёзной живописи не возрастёт. Образуется просто вакуум и существовать он будет до тех пор, пока не заполнятся бреши житейского благополучия. В двадцатые годы на фоне разрухи и бедности был расцвет культуры. Феномен, который сегодня, по-видимому, не повторится.

Т. Чередниченко.

***
Советская эстрада и цирк. — Москва, 1991. — № 11 (ноябрь). — С. 4—6.