В июне 1983 года в еженедельнике «Московские новости» было опубликовано большое интервью с Аллой Пугачёвой.

Диалог с певицей
Имя Аллы Пугачёвой стало сенсацией в 1975 году, когда её звенящий горьким смехом «Арлекино» стремительно поднял певицу в зенит эстрадной славы, которая не отпускает её по сей день.

Пластинки с её песнями расходятся моментально, попасть на её концерт — дело счастливого случая. Ей подражают, её пародируют, о ней спорят, восхищаясь или отвергая, словом, «как тревожен этот путь» по грохочущей колее современной эстрады.

Эстрада Аллы Пугачёвой — яркое театральное шоу со всеми атрибутами жанра в эпоху НТР: громадной звуковой аппаратурой и световыми трюками. Дань всемогущему веку и его броской моде?

— Я бы не говорила с иронической улыбкой «дань моде». Я бы сказала с уважением: дань моде. Иной вопрос — подчиниться её диктату или, взяв моду за руку, делать то, что ты считаешь нужным.

— Как вы понимаете моду в искусстве?

— Это сложный для меня вопрос. Мода, в эстраде, например, не только новое музыкальное течение, здесь всё — зрелищность, манера исполнения, необычный тембр голоса. Человек вдруг находит своё, и ему подражают. Сумеет ли он удержаться на гребне не столько модного, сколько собственного начала, вот что важно.

С одной стороны, настоящее искусство вне моды. Содержание песни можно раскрыть и под акустическую гитару. Это Жанна Бичевская у нас, Джоан Баэз в США, это песни протеста — «гитара, которая всегда в бою». Но ведь многое из того, что стало классикой, в своё время было просто модой. Возьмите рок-н-ролл: теперь он всюду — в фигурном катании, в балете, в эстрадной песне.

Вообще моду придумали люди неглупые, она отвечает нашей извечной потребности в переменах. Интересно начало моды — сенсация, шок, взрыв. Это проходит, но даёт толчок, стимулирует движение. Даже наш балет, точка отсчёта, высший пилотаж, не может обойтись без новых элементов пластики, которые диктует та же мода.

Конечно, мода модой, но при этом должно быть внутреннее ощущение своих возможностей, собственного выбора. Как говорила Эдит Пиаф, величайший секрет искусства — оставаться самим собой.

— Что вы считаете нужным сказать с эстрады?

— Эстрада всегда была самым доступным и в этом смысле самым демократичным видом искусства. Не всякий решится судить об опере или симфоническом концерте. А об эстраде судят все: песня доходчива и помогает необыкновенному контакту с людьми. В этом и сложность — за видимой лёгкостью, внешней доступностью должно стоять серьёзное содержание, большая работа артиста. И развлекательной песенкой можно многое сказать.

Способность откровенно и просто говорить со зрителем, на понятном ему языке превращает эстраду даже в трибуну, с которой можно поднять серьёзные и важные темы, частные и глобальные.

— А ваша главная тема?

— «Поднимись над суетой». В словах этой песни, написанной мной на стихи поэта Ильи Резника, моё, если говорить торжественным слогом, жизненное и творческое кредо: «Жить, гореть, а не существовать».

В последней программе, «Монологах певицы», я пою о вещах, как бы сказать, вечных, — о судьбе, о жизни, о любви. До этого были эксцентрические героини, комические, трагикомические, всякие.

Что будет дальше, не знаю. Скорее всего, новая программа станет менее романтичной и более философской. Мне хочется раскрыть в ней своё мироощущение, свои мысли, всё, что продумано и пережито, светлое и горькое. Если бы в жизни было всё гладко, было бы нечего нести на сцену.

Может быть, не всем зрителям это понравится, но я хочу честно пригласить их к диалогу. Хочу вызвать их на откровенность, на дуэль: говорите, спорьте со мной!

— В «Монологах певицы» остро звучит мотив скоротечности жизни. Что это значит для вас?

— «Когда я уйду»? Я очень люблю эту песню. Пою я об этом или нет, я никогда об этом не забываю. Где-то я слышала: человек должен жить, сознавая, что он смертен, а всё человечество вечно. И если бы я не пела, а занималась чем-то другим, я всё равно бы об этом думала. Это заставляет жить с полной отдачей, по-иному осмысливая всё, что делаешь и должен делать. Да и само ощущение, которое вдруг возникает, что ты поешь будто в последний раз, не позволяет тебе сделать это вполсилы, обмануть людей, пришедших к тебе.

— Слова вашей песни — «Не уходи из зала, мой зритель, мой судья» — можно ли понимать как нечто большее, чем поэтическую метафору?

— Честно говоря, концерт для меня — отдых, разрешение от груза бесконечных репетиций, волнений, сомнений: получится ли? И потому мне в самом деле хочется, чтобы люди домой не спешили или на другой день подумали бы о том, что услышали, как-то по-новому посмотрели бы на жизнь.

Мы работаем для людей. Мы никогда не должны забывать, что без зрителя мы — ничто. Нужно всегда чувствовать своего собеседника, уметь понять его, порой даже неблагодарного и бестактного.

У нас сильный свет, и со сцены я зрителя не вижу. Но я воспринимаю зал как некую живую плазму, которая трепещет или замирает. Значит, слушают, значит, я вливаю в людей мою энергию, мою кровь. Да, есть усталость после концерта, есть опустошённость. Когда она есть, это счастье. Если нет, значит, не каждый что-то получил.

— Но кто должен вести за собой: артист зрителя или наоборот?

— Конечно, артист! Это закон сцены. Я могу взять в союзники Гарсиа Лорку, который писал: театр должен властвовать над публикой, не публика над театром. Но для этого актёр ценою жизни должен добиваться полного доверия зрителей.

Вот это главное — доверие зрителей. Ради него мы призваны работать, думать, искать, быть социально чуткими, социально мудрыми. И «ценою жизни» сказано не для красного словца. Работа забирает всё. Стыдно признаться, у меня нет хобби. Один смысл, одно увлечение — работа, песня.

— Как вы реагируете на критику, в частности, на замечания, что образ вашей героини бывает слишком раскован, слишком обнажён в проявлении чувств?

— Не стесняйтесь, меня называли и вульгарной. А я не спорю. Только понятие «вульгарный» не однозначно. Я вывожу его из латинского корня — простой, обыкновенный, естественный. Так, долгое время итальянский язык считался вульгарной, разговорной латынью.

Может быть, в этом моём естестве меня не все воспринимают. Но я хочу быть искренней перед зрителем, не приукрашивать себя, хочу оставаться в его памяти не только на тот вечер, когда я выхожу на эстраду в ярком макияже й концертном платье.

Женщины разнолики. Если бы все были одинаковы, что стало бы с жизнью? У меня свой образ, и я совершенно не отрицаю других. Если я так пою, совсем не значит, что и остальные должны мне следовать.

Критику я приемлю, намёки — нет. Говорите мне честно и прямо, что нравится, что нет. Но не намекайте: а не ошибаетесь ли вы, не переживаете ли творческий кризис?

— Бывают у вас кризисы?

— Бывают. Не боюсь признаться, что именно сейчас у меня такой период. В искусстве это неизбежно и даже необходимо. Надо остановиться (а это крайне трудно) и поразмыслить, оценить пройденное и решить, что делать дальше. Не осуждать следует артиста, а поддержать: не бойся, ищи! Кризис можно назвать и временем для новых поисков. Главное, чтобы они не проходили на глазах у публики.

— В чём вы берёте силы для новых поисков?

— В общении. С людьми, с искусством. Я твёрдо убеждена: человек в мире не одинок. Ему всегда нужно с кем-то поделиться. Я пою.

Но прежде я должна была накопить, с чем идти к людям. Я много читала, слушала, молчала, только слушала — впитывала, отбирала, отсеивала, чтобы позже выжать это, как губка.

Мне повезло с окружением, с друзьями. Они впускали меня в мир своих интересов, не давили, а тактично давали информацию. Не говорили: это аксиома и не требует доказательств, а предоставляли возможность сделать свою оценку. Я многое пересмотрела, многое узнала. Мне стали глубоко интересны и близки Толстой, Чехов, Булгаков, Платонов, Кафка. Я перечитала и полюбила Маяковского, Есенина, Пастернака. И потому, наверное, мне захотелось переложить на музыку стихи Цветаевой и Мандельштама.

Попади я в другую среду, с другими кумирами, возможно, я стала бы иной.

Мои учителя, может быть, были резки со мной, но они говорили: нельзя экспериментировать на людях. Каждый имеет право на ошибку, и никто не вправе ошибаться на миллионной аудитории. То же самое я советую начинающим певцам: не страшитесь выходить на небольшие площадки, не бойтесь выступать перед людьми, которые откровенно скажут вам, что и как.

Я сама прошла через всё это. Пела в разных концах страны, в общежитиях, в столовых, наскоро переделанных в подобие концертного зала. Пела, помню, в Сибири, а мне говорили: «Ну, что ты поёшь? Спой, чтоб ноги у нас согрелись! Холодно здесь».

Важно быть интересным зрителю, а не самим себе. Не надо стараться каждый раз поразить, не надо быть претенциозным: в песне всё слишком наглядно, всё крупным планом, фальшь чувствуется мгновенно.

— Что вы цените в людях искусства?

— Безоглядность. Убеждённость. Честность. Мастерство. Ненавижу стяжательство и корысть, самонадеянную бездарность. Для меня не существуют люди, которые ищут выгоды в искусстве.

— Как повлияли на вас русские народные песни?

— Я пропитана ими. В этом доме только они и поются (кроме моих, не скрою). Я ведь училась на дирижёрско-хоровом отделении, очень люблю хоры. Обожаю Лидию Русланову. По-моему, это была самая темпераментная певица на эстраде, необузданная даже. Без таланта темперамент смешон. А когда удаль, страсть сочетаются с мастерством, происходят чудеса. В русской народной песне необузданные и побеждают — Русланова, Мордасова.

— Что интересного в эстраде союзных республик?

— Прежде всего там очень внимательны к эстраде: гордятся своими артистами и настолько их уважают, что они просто не могут плохо выступать, даже если бы захотели. Роза Рымбаева в Казахстане и её ансамбль «Арай», великолепный, превосходно оснащённый. У них есть все возможности, чтобы репетировать и выступать.

София Ротару на Украине. Яак Йоала в Эстонии. Прекрасные литовские инструменталисты. Очень интересные ансамбли в Туркмении. Я называю самые громкие имена и коллективы, это вершины, но на них не поднимешься, если нет базы.

— Чего не хватает в нашей эстраде?

— Разнообразия, наверное. Женщины не хватает — молодой, красивой, весёлой, чтобы и пела, и танцевала, зажигала публику. Мужского певца не хватает, настоящего, с разносторонними данными, со своим стилем. Эстрада должна быть многогранной.

— Если сравнить советскую и зарубежную эстрадную песню, в чём между ними различие?

— Зарубежная эстрада всегда стремилась к зрелищности, ставила её в первый ряд, чего, по-моему, нам недостаёт. Интереснее у них и музыкальная разработка темы: при довольно примитивном содержании песни мы получаем удовольствие от певучих фраз, смелого решения гармонических задач.

Наши песни гораздо глубже по смыслу, что объясняется и традицией, и культурой русского языка. Иногда очень трудно перевести песню, например, на английский язык: так много в неё вложено, зарубежные слушатели к этому не привыкли.

— Как воспринимают ваши песни за рубежом?

— Когда поёшь, очень важно, чтобы тебя понимали. До сегодняшнего дня я пела за рубежом в основном по-русски, мне хотелось показать, что и на русском языке современная эстрадная песня звучит интернационально.

Но чтобы песня убеждала, чтобы люди ощутили её духовную власть, её обязательно нужно исполнять на языке той страны, где выступаешь. Перенос советской песни на европейскую, международную арену — процесс необыкновенно сложный, но интересный. Приходится снова начинать с нуля. Задача трудная, но её необходимо решить: мне хотелось бы, чтобы зарубежная публика поверила в советскую эстраду, пошла за ней.

Интервью провела Ольга Мартыненко.

***
Московские новости. — Москва, 1983. — № 23 (5 июня). — С. 13.