Крылья песни
В серии концертов в московском Театре эстрады минувшей зимой Алла Пугачёва выходила на сцену в воздушном платье, и когда раскидывала руки, то создавалось впечатление внезапно выросших за спиной крыльев, впечатление полёта. И творческий путь одарённой певицы хочется назвать полётом, подъёмом вверх, когда всё время идёт набор высоты.

Бывают во время концертов случайные происшествия, и в такие минуты многое зависит от актёрской импровизации, от присутствия духа и от нервного импульса, который человек у рампы способен сообщить залу. Так, однажды, во время исполнения Пугачёвой песни памяти Лидии Клемент, вышел из строя микрофон. Оркестранты мгновенно выключили свой усилитель, подошли к певице, и песня зазвучала чуть тише, но голос и инструменты на какой-то момент обрели удивительную истинность. Словно на обесточенную эстраду вступила жизнь. В публикуемом интервью с Пугачёвой слышно это дыхание жизни…

— Изменилось ли ваше отношение к жанру «главной» доселе вашей песни — «Арлекино» — вечной трагикомической теме клоуна?..

— Эта тема отчасти будет продолжена. На звуковой странице «Кругозора» вы услышите одно из возможных продолжений «Арлекино» — мою песню «Что вы, плакать? Никогда!». Но сейчас в принципе идёт «монологический» этап в моей работе. Если возьмёте такие песни из моих недавних программ, как «Женщина, которая поёт» Горбоноса и Гарина или «Сонет Шекспира», то станет ясно, о чём идёт речь. Это большие, исповедального характера баллады, поэмы, рассказ о себе…

— Исповедальность часто близка индивидуалистическим чертам в характере. Вам это как будто не свойственно.

— Абсолютно не свойственно. Начало моей жизни — и артистической, и человеческой — было насквозь коллективистским по духу. Я родилась и выросла на Крестьянской заставе в Москве, в большом дворе, который сейчас уже трудно найти. Мы жили все — мальчики и девочки — одной большой семьёй. Вместе пели, вместе танцевали, вместе слушали песни. В школе и после неё я слыла устроительницей вечеров самодеятельности. Я всем помогала, и мне помогали, и в певицы меня отдали, взяв за руку и усадив в очередь на прослушивание в один из ансамблей. В меня почему-то верили. А верить было почти не во что. Я была немощная, тоненькая, такой худосочный подросток. Выходила перед занавесом и начинала петь вдруг что-нибудь вроде «Зачем вы ждёте от меня улыбки и смеха?». Я сама сочиняла эти слова, бросала их в зал, и самое удивительное — получала ответ. Ещё тогда мне казалось, что вот этот отклик — самый скромный, самый тихий — и есть то, что мне нужно более всего. Я думаю, так и теперь. И отсюда — желание открыть свои чувства, мысли публике, завязать с ней диалог. Исповедальность может быть ведь и оптимистичной.

— Что вы имеете в виду?

— Мне хотелось бы в конце нынешнего года выступить с программой-обозрением, спектаклем, который я сама бы вела. Там был бы и кордебалет, световые эффекты, нарядное, красивое зрелище. И, разумеется, песни — их рисунок предстоит ещё найти.

— Вы делите свою работу между кинематографом, пластинками, сценой…

— Я очень ценю кинематограф, грамзапись, но сцене эстрадной, подмосткам, отдаю предпочтение. Я люблю мир театра. Люблю цветные фонари, люблю занавес, люблю зал, который медленно наполняется публикой, и, наконец, страшные минуты перед спектаклем, когда хочется, как школьнице, чтобы всё сразу началось и сразу, побыстрее кончилось. И так же я не ищу «своего» зрителя в зале. Публика для меня неделима. И я никогда не забываю, что каждая песня — это не количество хлопков, а количество глаз, которые на тебя смотрят, и ещё — тишина, которую ты слышишь сама отчётливо. И тогда чувствуешь эхо своего голоса, труда, естества, души.

Артём Гальперин.

***
Кругозор. — Москва, 1978. — № 4 (апрель). — С. 10—11.