Алла Пугачёва:
«А иначе я петь не смогу»
Доказывайте свою правоту не слезами, а пением
Это давняя, давняя история о девочке, у которой не было имени. То есть в буквальном смысле оно у неё было. Звали её Алла. Не было у неё имени на эстраде.

Сейчас-то, конечно, мы любуемся её изображением на хозяйственных сумках и брелоках, роняем слезу, слушая про «миллион алых роз», и уважительно зовём её Аллой Борисовной. А тогда это была всего лишь шестнадцатилетняя ученица музыкального училища, приведённая кем-то в редакцию радиопередачи «С добрым утром», где мы тогда служили. Девочка страстно желала петь.

А петь шестнадцатилетней Алле Борисовне было нечего, потому что никто на белом свете, кроме мамы да подружек, про неё не знал. Кому же из композиторов охота давать свой рождённый в муках шлягер на поругание какой-то безвестной девчонке? Для певицы же выйти в эфир, да ещё в популярной передаче — это все равно что родиться.

Так вот это самое рождение певицы Аллы Пугачёвой происходило при довольно-таки забавных обстоятельствах. Как-то из Ленинграда знаменитый тогда эстрадный певец прислал плёнку с записью новой песни. Весёлая была песенка и спета добротно, но слегка длинновата. Тогда-то и возникла идея: пусть несколько куплетов попробует записать вышеупомянутая девочка. Благо была и оркестровая фонограмма без голоса певца. Так и сделали. А потом, разрезав плёнку на куплеты, смонтировали её снова, так, что полпесни пел известный певец, а полпесни никому неведомая Пугачёва. То есть склеили никогда несуществовавший дуэт.

Ничего сверхъестественного в этом не было. Тогда мы создавали дуэты и похлёстче. Скажем, Луи Армстронг и Леонид Утёсов, исполнявшие вдвоём «Очи черные». Короче, весёлая песенка прозвучала в передаче. А на следующий день в редакцию позвонил разгневанный певец и долго распекал нас за то, что его, профессионала и кумира, мы самовольно соединили с какой-то девчонкой-любительницей.

Шестнадцатилетняя Алла Борисовна, узнав об этом, как водится, поревела, а после заявила с завидным упрямством:

— Всё равно буду певицей! Хотя бы чтоб ему доказать!

И СДЕЛАЛА ЭТО ВЕСЬМА УСПЕШНО, О ЧЁМ ВЫ МОЖЕТЕ ПРОЧЕСТЬ, ПЕРЕВЕРНУВ СТРАНИЦУ.

Надобно признаться, Крокодил издавна тянулся к людям. Чем-то они пришлись ему по вкусу. Должно быть, красивой интеллигентной жизнью. Приятно, знаете ли, посидеть вечерком у камина, выпить чашечку кофе, перекинуться философскими мыслями. Особенно со знаменитостями… И снизошло на Крокодила озарение. Ба, да ведь надо поэксплуатировать рубрику «Ба! Знакомые всё лица!..» и, пока эти лица дружески окарикатуриваются художниками, потолковать с ними по душам — о природе смешного, о роли юмора вообще и в их личной жизни и профессии в частности. И при этом непременно взять автограф, дабы после не отпирались от сказанного!.. И вот перед вами, читатель, новая рубрика — «Автограф». Первый её гость — женщина, которая поёт и которая стала лауреатом конкурса «Крокодила»» на лучшее исполнение шуточной песни.

Как-то в далёкой командировке, там, где несёт свои бурные воды река Лимпопо, а пальмовые ветви наотмашь хлещут пронзительно синее мозамбикское небо, подошёл ко мне долговязый парень-африканец и, смущаясь, спросил:

— Простите, я слышал, вы из России?

— Да, я оттуда.

— Тогда передайте, пожалуйста, мой привет Алле Пугачёвой. Она спела в мою честь очень хорошую песню. Я слышал её по радио, а потом советские товарищи подарили мне запись.

— Алле Пугачёвой?! Хорошо, постараюсь. А как вас зовут?

— Арлекино, — во всю белозубую гирлянду улыбнулся мой собеседник. — Арлекино Бойтас, я работаю здесь, в сельском кооперативе.

— Ну что ж, передайте, — сказали мне в Москве в редакции и добавили: — А заодно возьмите интервью для нашего женского номера.

Тогда я снял трубку и сказал:

— Алло, Алла Борисовна? Вам привет из Африки.

— Из Африки? А кто говорит?

— Крокодил.

Дальше не рискую цитировать. Интервьюеру было дано понять, что некоторые молодые люди не умеют знакомиться и прибегают к плоским шуткам, которых, как известно, в голове умещается больше, чем неплоских. Когда, наконец, мне удалось представиться, Пугачёва сказала:

— Вы знаете, я и люблю ваш журнал и побаиваюсь его. Особенно когда открываю последнюю страничку с рубрикой «Ба! Знакомые всё лица!». Когда знакомые — это ещё ничего, можно посмеяться, но вот увидать там своё…

— Вы непременно увидите себя в этой, рубрике, Алла Борисовна, ибо Крокодил намерен серьёзно с вами поговорить…

«Ты рехнулся, Жан-Поль!»
Шестнадцать лет — чудесный возраст, возраст грёз и любви. Безотчётно повинуясь ему, влюбилась и юная Алла. Правда, в песни. А любовь, как известно, могучая сила. И вот девушка появилась в редакции сатиры и юмора Гостелерадио. Когда редакторы предложили Аллу в качестве исполнительницы песни композитора Мерабова «Робот», тогдашний заведующий редакцией В. И. Козлов немало удивился: «Честно говоря, поначалу я не очень верил в Пугачёву — ни опыта, ни мастерства, одна энергия юности. Однако рискнул…»

И Алла начала записываться — по ночам, когда студия освобождалась, и с условием: один прогон — и сразу запись. И что удивительно: шуточную песню «Робот» спела она трепетно, совсем не как шуточную. Пустили «Робота» в эфир — и вновь неожиданность: редакция получила на песню массу заявок!

— Алла, вы помните «Робота»?

— Ещё бы! Этакая ироническая песенка, и, наверное, сейчас я пела бы её с улыбкой.

— А тогда?

— А тогда пела как настоящую человеческую трагедию: «Робот, ты же был человеком!» И было это настолько серьёзно, что я плакала во время исполнения. Добрейший Валентин Иванович до того растрогался, что вскоре пригласил меня на «Устный выпуск» в Министерство просвещения РСФСР — мою первую в жизни публичную встречу со слушателями. На эти выпуски брали самых сильных исполнителей, таких, например, как Марк Бернес. А выглядела я, надо сказать, не ахти как — типичная студентка. Вы помните эстрадную моду тех времён? Блёстки, люрекс, платья с открытой спиной. Самый шик — красные лаковые сапоги. И вдруг вместо этой красоты и сияния появляется…

— Гадкий утёнок?

— Приблизительно. Во всяком случае, когда шла на сцену, случайно услышала, как Никита Богословский говорил Валентину Козлову: «Да ты спятил, погляди, кого ты привёл — она не знает даже, куда руки девать. Провал, провал…»

— Пророк ошибся?

— Да, как ни странно, меня проводили дружными аплодисментами.

— А что было дальше?

— А дальше я записала ещё пару песен на радио, выступила с «Роботом» по телевидению. А потом почувствовала: не тяну. И ушла из большой эстрады. Думала — на время, а оказалось — на долгие годы.

Да, если радио и телевидение открыли её — они порой подхватывают за призрачные крылышки эстрадную бабочку-однодневку, с единственной песней летящую на свет юпитера, — то «закрыла» для них она себя сама. Не захотела быть однодневкой, поняла: нет ещё ни своего, именно своего, репертуара, ни поставленного голоса, ни актёрского мастерства.

Впереди была учёба. Впереди были многие тысячи гастрольных километров, дни и месяцы мытарств и непонимания, счастливых встреч и горчайших обид, когда песни её интересовали только энтузиастов. Алла всё постигала сама, с трудом, по крохам, пока не находила единственно нужного, того самого своего. И с шаблоном и косной традицией боролась один на один. Сама.

И вовсе не думала, Алла, спев на V Всесоюзном конкурсе артистов эстрады «Посидим-поокаем», что это та самая «песня-лошадка», которая вытащит её на эстрадную магистраль и донесёт во весь опор в Варну. Там она получит приз «Золотой Орфей» за исполнение «Арлекино», песни, ставшей известной впоследствии буквально всем.

Но вот позади Варна и Сопот, первая слава и первые сольные диски. Шли годы успеха… На одном из концертов в Театре эстрады увидел Пугачёву директор парижского зала «Олимпия» Жан-Поль Борис. И пригласил выступить в знаменитом зале. Для эстрадных исполнителей «Олимпия» всё равно что миланская Ла Скала для оперных.

— Страшно, было?

— В какой-то момент я вдруг обратила внимание, что все как-то неестественно спокойны. Даже пыталась нагнать волнение: «Товарищи, товарищи, мы же сейчас в самой „Олимпии“ выступать будем!» Наверное, мы просто «перегорели», как это бывает, перед экзаменом. И знаете что помогло? Уже перед самым выходом зазвучал по трансляции Первый концерт Чайковского. Видно, так нас хотели поддержать. Тут уж заволновались, поняли, насколько мы не одни. Но больше всех нервничал сам Жан-Поль Борис. «Мы можем понять русский балет или цирк, но эстрадная певица с сольным концертом?! — стращали его коллеги. — Нет, ты определённо рехнулся, Жан-Поль». Бедняга даже не подошёл ко мне перед концертом. Мсье Борис прятался в дальних кулисах и заглатывал лошадиные дозы успокоительного.

Да, концерт был непростым. Ведь собралась не обычная парижская публика, а те, крутит машину шоу-бизнеса: менеджеры, продюсеры, пресса, критики, напыщенные снобы эстрады.

— Именно в «Олимпии» потрясали публику великая Эдит Пиаф, четвёрка «Битлз», «король рока» Элвис Пресли?

— В том-то и дело! А тут вдруг выходит какая-то Пугачёва.

— И чем всё это кончилось?

— Прежде всего поздно кончилось. Вместо запланированных полутора часов концерт продолжался около трёх. Не отпускали.

Потом долго ещё об этом единственном концерте будет писать пресса, будут разводить руками французские знатоки, что, мол, ошиблись: действительно есть, оказывается, советская эстрада. И очень даже неплохая. Пресыщенный, всё видавший Париж кричал «браво!» Алле Пугачёвой.

— Ну а что же Жан-Поль Борис?

— О, под конец концерта он, счастливый, будто это ему самому кричали «браво!», выбрался из своего укрытия и, показав мне из-за кулис два больших пальца, отбил несколько на цыганочки. Встречал с шампанским и букетом фиалок с Елисейских полей.

Дочь Юмора
По-разному приходилось в жизни Пугачёвой. И чёрных полос, протяжённых по времени, вполне хватало. Но, конечно же, была и радость. Как-то мы заговорили о юморе. И на мой вопрос, как она к нему относится, Алла вдруг ответила:

— Как к отцу родному. Я дочь юмора.

— То есть?

— Ну как же, ведь именно юмор помог родиться той Пугачёвой, которую вы сегодня знаете. Вспомните хотя бы «Посидим-поокаем», «Песенку первоклассника», «Арлекино», «Королей», наконец. Но не в меньшей мере я ценю чувство меры в юморе. А то ведь как бывает… Помню, исполняла я в Днепропетровске «Лестницу». Под конец песни я будто бы бросаю камушки в окно возлюбленному. И делаю это в сторону зрителей. Первый взмах руки, и… раздаётся оглушительный звон разбитого стекла! «Неужели и впрямь что-то разбила? — мгновенно проносится в голове. — Но ведь в руке ничего не было!» А в зале переполох, и все глядят по сторонам, на меня, на люстру… Оказалось, два пожарника решили мне подыграть. Притащили за кулису стекло, отвели к нему дополнительный микрофон, притаились. Когда пришло время, трахнули по стеклу кувалдой. Юмористы…

Бывает и так, что человек просто не догадывается, что мешает выступать. Исполняла я в Ленинграде «Монологи певицы». Когда смолкали аплодисменты, перед каждой новой песней вскакивал с места молодой человек и кричал «браво!». Я была вынуждена остановиться, сказать: «Товарищ! Вы меня пугаете!» Понял. Больше не мешал.

Конечно, это всё частные случаи, а в основном понимают, сопереживают, сочувствуют.

Я видел, как плачут на концертах Аллы Пугачёвой. Что может быть большей наградой за труд артиста, чем эти слёзы?

Когда кончается концерт, пустеют и умолкают фойе и гардеробы, гаснет сцена и лишь крупный ночной снег ложится на здание театра, певица остаётся одна. Она знает, что сегодня ночью не сможет заснуть, что вскоре останется наедине с послеконцертной бессонницей, и это мучительно.

Мне кажется в такие минуты, что Алла Пугачёва — вовсе не звезда эстрады, а непомерно уставшая русская женщина с Крестьянской слободы. Оттуда, где выросла и где мама учила её петь и любить музыку, где вечерами, после нелёгкого рабочего дня, пили чай и рано ложились: ведь чуть свет снова начинать трудовой день. Тогда, в такой же снег, она ходила к театру мечтать, и радужные видения неслись перед ней чередой… А сегодня она сидит уставшая и подавленная, будто только что сошедшая с лобного места с вестью о временном помиловании.

Балахончик
— Иногда доводится слышать, что вы шокируете публику некоторыми своими нарядами.

— Цели такой перед собой не ставлю. Одеваюсь так, чтобы лучше выразить своё «я». Как-то пригласил меня в гости знаменитый композитор, и я думаю: всё-таки серьёзный человек, у супруги день рождения, будут солидные, известные люди, надо не подвести его, показать, что и Пугачёва — тоже человек серьёзный. И весь-то гардероб я: перерыла, и костюм строгий нашла, и волосы убрала, а потом плюнула и, наоборот, оделась как на сцену… Наверное, будь этот композитор человеком недалёким, он был бы шокирован, а когда я пришла; он сказал: «Вот такой-то мы вас и любим, вот это Пугачёва!» Я ведь как подумала: если ему что-то не понравится во мне, так пусть уж сразу всё видит. Главное для человека — быть самим собой. «Эх, была не была, буду жить как жила. А иначе петь не смогу».

— Цитата из новой песни или жизненное кредо?

— И то и другое.

— Уж коль скоро мы заговорили о нарядах, расскажите, как родилось ваше пышное, просторное одеяние? Не знаю, как его назвать научно…

— Балахончик? — Пугачёва называет его ласково, как друга. Улыбаясь, она по-детски морщит нос. — Эта история почти драматическая. Я должна была лететь на гастроли в Харьков. Под вечер погрузили мы картонные ящики с моими эстрадными платьями в багажник, включая и чёрное — в нем я исполняла песню «Женщина, которая поёт». И чёрт нас дёрнул остановиться у Дома кино перекусить! Вернулись — крышка багажника открыта, внутри пусто — обокрали! Ну и полетела я в Харьков в чём была. Там коллеги-певицы приносили мне на выбор все свои чёрные платья, но вот беда — то мало, то велико. И вдруг, уже перед самым выступлением, попалось мне платье с узенькой талией — еле влезла — и без рукавов. Потом взяла просторное платье с широченными рукавами, но очень открытое. Накинула сверху — понравилось. Так и выступала в двух платьях все гастроли. Жарковато, конечно, было, но привыкла к широким этим рукавам, к такому фасону. А вскоре из этого прообраза родился балахончик — подруга сшила…

Музыкальный конвейер
Каждый день певицы — это труд. Утром — хореография, гимнастика: надо быть всё время в форме. Через час Алла, раскрасневшаяся, в чёрном спортивном костюме, выходит из большой комнаты.

Телефон… наверное, в конце концов он расплавится от звона и трескотни. «Алло, Алла Борисовна, это вечерняя газета. Нам надо…» «Здравствуйте, говорят из „Олимпийского“. Вы не забыли, что завтра концерт? Ждём. Машина будет». «Алло, это с „Мосфильма“. Послезавтра репетиция». «Алло, это… это… это…»

Алла кладёт трубку, разводит руками, смущённо улыбается: ничего не поделаешь — конвейер.

Приходят музыканты, начинается домашняя репетиция. Алла садится за рояль. Право, это не обычный музыкальный инструмент, скорее он напоминает мне письменный стол с клавишами. На его белоснежной глади громоздятся поэтические сборники, стопки исписанных страниц, художественные альбомы, ноты. Всё — в деле, всё — нужно. И вот «самый волшебный маг» опускает кисти рук на чёрно-белый ряд. Новая песня. Феерия и таинство её возникновения! Вокруг сгрудившись, стоят музыканты, лица их сосредоточены, губы отсчитывают такт. Короткое обсуждение, и вскоре черновой вариант готов. Кажется, сплошной экспромт, но нет: до этого не один месяц песня пульсирует в крови, в нервах, пока не рождается в мелодии, ритме, словах.

Черновик записан на плёнку. Алла вынимает из магнитофона кассету, кладёт её на столик. Музыканты возьмут её с собой для доработки и аранжировки мелодии.

Но тут появляется новое действующее лицо, точнее, морда. В роли злодея — вислоухий, разлапистый, рыжий, как хозяйка, пёс. Тобиус — самое вредное четвероногое на свете. Мало того, что страсть бассета — воровать всё, что плохо лежит, он к тому же ненавидит эстрадную музыку, а песни хозяйки приводят его просто в бешенство. Усатые щеки ложатся на столик, язык лихо слизывает кассету, и… начинается переполох! Вокруг прыгают, суетятся музыканты, клянут Тоби на чём свет стоит.

— Тоби, миленький, — безнадёжно шепчет Алла, — отдай. Ты же хороший мальчик.

К счастью, сегодня дома у Аллы — Зинаида Архиповна, мама. Она знает, что делать.

— Алёна, — говорит она, совсем как в детстве, — он же без ума от классической музыки. Садись и играй.

Алла повинуется, звучит Моцарт. Классика умиротворяет собачье сердце. Тоби подбегает к роялю, плюхает на пол зад и, запрокинув морду, начинает подвывать Вольфгангу-Амадею. Кассета с ненавистной эстрадой выпадает, и отважная дочка Кристина её тут же подхватывает.

Приходит поэт Илья Резник со стихами новой песни. Алла читает вслух, кое-где останавливается. «Тут ты попал, — улыбается. И вдруг как взрыв: — Слушай, ну куда тебя понесло! Ведь здесь надо… А впрочем…» — Пугачёва порывисто встаёт, быстро ходит взад-вперёд по комнате. Никто и ничто, кроме песни, сейчас для неё не существует.

— Алла, а может…

— Тихо! — И она стремительно садится за рояль. Поначалу — какофония звуков. В глазах — напряжение, она морщит лоб, ищет нечто неуловимое, мелькнувшее лишь у неё одной. Постепенно, пока ещё только в крохотных фрагментах, начинает проступать контур мелодии…

Так она работает.

А через час Пугачёва уже совсем другая.

— Сегодня в нашем меню, — заговорщическим тоном произносит Алла, — итальянское блюдо!

И удаляется на кухню. За ней, задрав хвост, бежит Тоби (авось, чего перепадёт). Всем остальным сейчас туда вход запрещён. Через пятнадцать минут Алла, опоясанная цветным передником, возвращается. В вытянутых руках — аппетитно дымящееся блюдо.

— Виват, Италия! Дольче вита создателям спагетти!

Огненный соус «чили» опаляет нёбо, к тому же нелегко управляться с этими длинными спагеттинами. Но, право, кажется, что ничего вкуснее не бывает.

Пугачёва смеётся:

— Спагетти на нашем столе — обыкновенные макароны из гастронома на углу. А ведь правда, вкусно было?

Илья Резник вздыхает:

— Это же форменный обман. К тому же я не люблю макароны.

Но блюдо уже пусто!

— Всё! Стоп! — говорит Алла. — Расходимся! Через два часа — концерт.

А телефон всё звонит, звонит…

Ретируясь, я сталкиваюсь с Зинаидой Архиповной. Она берёт меня за руку, отводит в сторонку.

— Только вы не очень там, в «Крокодиле», — по-матерински волнуясь, грозит она пальцем.

— Это уж как получится, Зинаида Архиповна, — шутливо отвечаю я.

Туг появляется хозяйка квартиры, обнимает маму за плечи.

— Будете ещё в Африке, — и глаза её зеленовато вспыхивают из-под огненно-рыжего буйства, — обязательно передайте привет Арлекино.

— Постараюсь, Алла Борисовна. А что передать женщинам — читательницам «Крокодила»?

— Полмиллиона алых роз.

— И только? «Скупимся на любовь, скупимся»! А остальные пятьсот тысяч для кого?

— Конечно же, для ваших читателей-мужчин!

…Когда вы читаете этот журнал и получаете по приветственной розе от Аллы Пугачёвой, один из его номеров летит в пузе авиалайнера к плазменно-жаркому континенту, где живёт славный парень Арлекино.

Андрей Бенюх.

***
Крокодил. — Москва, 1984. — № 7 (март). — С. 6, 8—9.