Название: Настоящая жизнь
Автор: Chandani Shinigami
Бета: Okami
Пейринг: Саске/Итачи
Персонажи: Пейринг + много всяких
Рейтинг: R
Жанры: AU, angst, dark, мистика
Дисклеймер: «Наруто» придумал Кисимото-сан
Саммари: четырнадцать дней из жизни братьев
Состояние: закончен
Предупреждения: яой, OOC всех и вся. AU. Саске - семе!
Размещение: только с моего божественного дозволения. Смайл.


День 3. Понедельник
***
Саске кричит во сне, с силой сжимая кулаки, и откатывается от холодной стены, с грохотом падая на пол. Липкий воздух с каждым судорожным вдохом все труднее проходит в пересохшее горло, обволакивает влажную от пота кожу морозным коконом. Тусклый свет режет слезящиеся глаза, сбившееся дыхание никак не желает восстанавливаться. Воспоминания, возвращающиеся лишь в кошмарах, не отпускают сознание из мира снов, и Саске не понимает, кто врывается в комнату, отталкивает осторожные руки, злобно шипит, когда ногти прочерчивают на его ладонях красные полосы.
Итачи уворачивается от летящего ему в лицо кулака, ловит брата за руки и крепко сжимает запястья. Саске шипит от боли, но приходит в себя, ненавидящий взгляд сменяется растерянным, напряженные ранее мышцы расслабляются. Теплые руки поглаживают влажную от пота спину, осторожно стирают с лица дорожки слез. Моргающая лампа бросает на стены странные тени, а затем гаснет, оставляя братьев в темноте. Саске всхлипывает, прижимаясь к Итачи, и что-то еле слышно бормочет.
- … и не думай, что я слаб. Это просто кошмар, и я хочу побыстрее избавиться от воспоминаний о нем, - голос становится громче, увереннее, но в конце фразы все же срывается.
- Конечно, Саске. И я. Мы только избавляемся от кошмаров, - старший брат прижимает младшего к полу, нависает над ним и покрывает быстрыми легкими поцелуями запрокинутое лицо.
В тишине звенит будильник, нарушающий наступившее спокойствие, и Саске выворачивается из-под замершего на мгновение Итачи.
***
На улице моросит дождь, и влажная духота аптеки кажется еще более отвратительной. Саске морщится, скидывая на стол мокрую куртку, и садится прямо на нее. Стула здесь больше нет, и непонятно, как старик отдыхает после наплыва покупателей. В комнатке за прилавком светло, а зал, в котором обычно толпятся люди, погружен во тьму, и странными размытыми пятнами скользят мимо аптеки торопящиеся по делам прохожие. Таблетки гремят в пузырьках, когда старик ставит их на стол рядом с Саске, шуршит целлофан, громко тикают старые часы.
- Вы продаете таблетки поштучно потому, что подозреваете нас в обмане? – сморщенные руки на мгновение замирают, но потом продолжают ловко отвинчивать маленькие крышечки.
- Ты думаешь, что это - действенный способ контроля лечения Итачи?
- Нет. Я не глуп. Но почему?
- Как думаешь, что за лекарства он принимает? – голос аптекаря кажется бесцветным, и Саске вдруг осознает, что сам этот человек – серая тень, ловко играющая с чужими ощущениями.
- Не знаю. Но мне интересно.
- Итачи пьет наркотик, вызывающий быстрое привыкание. Еще он действует на зрение. Как думаешь, что будет, если принять сразу весь пузырек?
- Смерть, - теперь старик – добрый родственник, не иначе, и даже в глазах появляются ласковые искорки.
- Я был знаком с вашими родителями. Они многое для меня сделали. Поэтому я присматриваю за их сыном как могу.
- Вы лжете, правда? – Саске надевает куртку и прячет мешочек в карман, следя за выражением лица аптекаря. Тот снова становится равнодушным и вежливо улыбается.
- Приходи завтра пораньше. Поболтаем.
- Зачем говорить? Я не знаю, о чем. До завтра.
На улице пахнет сырой свежестью. Саске вдыхает вязкий воздух и улыбается, переводя взгляд на небо. Из-за посветлевших туч выглядывает тусклое солнце, разгоняя сероватый полумрак, люди несут сложенные зонтики, иногда оглядываются, проверяя, не скрылся ли кто за ними от дождя. Мелкие, едва заметные капельки дробятся в воздухе, касаются кожи прохладным дуновением. Влагу приятно ощущать прохладной кожей, и Саске поднимает лицо к небу, прикрывая глаза. Прохожие удивленно оглядываются на него, странного мальчишку, который наслаждается промозглым холодом, но и не забывают осмотреться в поиске открытых зонтов. Им очень хочется спрятаться за тканевой преградой, скрыть лица и чувства, но никто не может решиться стать первым.
Саске опускает взгляд только тогда, когда ему становится холодно, и принимается разглядывать остановившегося рядом с ним человека. Его лицо кажется смутно знакомым. Чуть старше Саске, не прячет удивление за маской безразличия, руки подрагивают, силясь расцепиться, но остаются все так же сложенными в странный знак. «Бывший одноклассник, - всплывает воспоминание. – Неудачная встреча». Оба напряжены, ожидая начала разговора, но молчат. Вдоволь налюбовавшись испугом на припомнившемся лице, Саске идет к дому, презрительно фыркнув.
***
В холле шумно, и не только студенты, но и преподаватели останавливаются для разговора. Лампы больше не моргают, у двери расстелен пластиковый коврик, о который принято счищать грязь, со стены смыта чудовищная надпись, сделанная год назад психопатом-самоубийцей. Университет кажется Итачи чуть светлее, чем раньше, исчезает из коридоров спиртовой дух, сумасшедшие крики и привычная стремянка ремонтника. В аудитории целы все плафоны, доска не исписана ругательствами, а мирно чернеет перед оживленными студентами. Кисаме бросает кислый взгляд на соседа по парте, хмурится, но двигается к окну, позволяя сесть на скамью.
- Слышал новость?
- Ты все-таки сделал программу? – Итачи усмехается, глядя на искаженное злостью лицо однокурсника, и качает головой. – Нет, не слышал.
- Власти решили взяться за наведение порядка в нашем городе. Школы, университет, клубы. Прощай, интересная жизнь.
- Мне все равно.
- А если они возьмутся проверять архивы психбольницы? И наткнутся на отсутствие помешавшегося Учихи Итачи?
- А если они решат упечь за решетку всех наркоторговцев? Что станешь делать без папочки, Кисаме?
«Друг» смеряет Итачи презрительным взглядом и отворачивается к окну. Там промозглая осенняя сырость, которую так любит Саске, стекло запотело, по облупившемуся подоконнику размазана дождевая влага. Сероватая, давно не стираная штора тяжелеет от сырости и все слабее колышется на сквозняке, облезлые ветки с остатками желтых листьев пытаются пролезть внутрь, чтобы вдоволь насладиться теплом. Их не пускает стекло, а Кисаме заслоняет собой дующий из щелей ветер, скорее по привычке поворачиваясь чуть боком к парте. Защищает. Словно Итачи нужна защита.
***
В квартире темно и тихо, блестит под светом луны полный воды стакан. Рядом, на оторванном клочке бумаги, лежат таблетки, смутно различима размашистая подпись: «Выпей». Саске что-то неясно бормочет во сне, чуть поворачивая голову, когда Итачи касается его открытой шеи. Спутанные черные волосы странно смотрятся на серой обивке, создавая картину из четких линий, выглядывают из-под одеяла кончики пальцев ног, неудобно вывернуто прижатое к щеке запястье.
Итачи находит в шкафу толстое одеяло, расстилает на полу, стягивает с кресла шерстяной плед. Саске приоткрывает глаза, смотрит на брата рассеянным взглядом, улыбается. Ладонью проводит по волосам, забирается под ворот футболки, заставляя вздрогнуть серьезно сжатые губы.
- Извини, занял твой диван.
- Ничего, Саске. Спи.
- Строка зачеркнута, Итачи. Я смотрел.

День 4. Вторник
***
Шикамару задумчиво водит пальцами по парте, чувствуя воспаленной кожей фактуру деревянной столешницы. Аллергия на мел, из-за которой он редко выходит к доске, хотя знает, что писать. Стоило пожать руку учителю, поздравившему его с победой в конкурсе – и начался зуд, с рук слезла сухая пленка, обнажая розоватую кожицу. У Шикамару не хватает силы воли взять в руки карандаш, и он только слушает, пытаясь не думать ни о чем постороннем, но унять скачущие мысли не так просто.
В классе непривычно тихо, слышен только чуть удивленный голос учителя, рассказывающего о культуре древних людей. Между партами летают записки, успешно заменившие перешептывания, вяло моргает лампа дневного света, укрепленная над учительским столом. Шикамару оглядывается, ища хоть что-нибудь интересное, и замечает фотографию в черной рамке, скотчем прикрепленную к стене. На нее падает тень от шкафа, разросшаяся лиана закрывает маленький листок бумаги.
На фотографии – бывший одноклассник, исчезнувший по какой-то загадочной причине. Никто уже и не помнит его имени, в детской памяти намертво отпечатались только кривые усмешки учителей, пытавшихся ничего воспитанникам не объяснять. Возможно, из-за какого-то божественного воистину вмешательства любопытные обычно дети уже через неделю потеряли интерес к странной истории. Напоминает о том, что в классе когда-то был еще один ученик, только постепенно выцветающая фотография.
На перемене, когда класс уходит в столовую, Шикамару подкрадывается к стене и отводит в сторону тяжелую ветку. Уже неразличимые почти черты лица, пересеченные яркими полосами, на которые не попадал свет, странно смотрятся в окружении четко очерченных волос и все еще насыщенного, серого в зеленую полоску фона. В фотоальбоме, который бережно хранит бабушка Шикамару, есть такое же фото: там он смешной, маленький, сонный. Родители долго возмущались, почему фотограф не выбрал другую ткань для оформления экрана.
- Странное фото, правда? – тихий девичий голос пугает, и от страха Шикамару не сразу узнает Сакуру. У нее серьезное лицо, задумчиво прищурены зеленые глаза, и розовые волосы впервые смотрятся не так ярко. – Лица не различить, а жаль. Он мне нравился.
- А как его зовут – не помнишь? – с лица девушки исчезает появившаяся было улыбка, она хмурится и трет двумя пальцами переносицу.
- Нет. Я через две недели забыла, кто он. Даже в журнал заглядывала, но там его имени не оказалось. Ни единой записи.
- Мне он кажется знакомым. Словно видел где-то недавно.
- Ты бы его не узнал, много лет прошло. Эти фотографии так и вовсе из второго класса, у меня такая же на стене висит. Выцвела совсем, - снова прикосновение ко лбу, словно Сакура борется с болью, и тишина. – Ты правда его видел?
- Не знаю. Чем-то похож, но… я его совсем не помню. Увижу еще раз, рассмотрю получше.
- Скажи мне, если встретишь, - голос у Сакуры дрожит, но она не плачет. Она улыбается, и глаза горят каким-то странным сумасшедшим огнем. – Извини, голова чего-то разболелась. Пойду, умоюсь.
- Ты могла бы и не извиняться.
- Ох, да… странно. Я пойду.
День 5. Среда
***
Итачи замирает на пороге гостиной, вслушиваясь в прерывающиеся всхлипами завывания, и протянутая рука неловко проводит по стене возле выключателя. Хриплый голос, жуткий из-за хлюпанья в надсаженном горле, заставляет его позабыть о свете и метнуться в дальний угол, ступая босыми ступнями по смятой бумаге. Саске отталкивает брата, сверкая в темноте влажными глазами, блестят нити слюны на оскаленных зубах. Объятия, плечо обжигает боль укуса, жесткие волосы скользят между пальцами. Доверчиво прижимается горячее тело, прохлада ладоней отчетливо ощущается сквозь одежду.
В темноте усиливаются все чувства, необходимые человеку для осмысления окружающего мира. Итачи замечает, как приятна на ощупь джинсовая ткань рубашки Саске: грубые волокна, прочные, плотно переплетенные, отчетливо давят на подушечки пальцев. Слышно, как шуршит бумага под неощутимым сквозняком, в воздухе пахнет слезами и пылью. Прикосновение губ Саске вызывает ощущения более острые, чем обычно, по телу прокатывается волна возбуждения, играючи справляясь с болью в прокушенном плече.
Мягкий ворс ковра касается лопаток, спина упирается в твердый пол – и это так же хорошо, как и тяжесть теплого тела сверху. Не убежать от жарких поцелуев, ладонь слепо шарит по мокрому лицу, стирая слезы. Саске небрежно отбрасывает мешающую руку в сторону, с трудом расстегивает пуговицы на куртке дрожащими пальцами. Ему кажется, что Итачи пахнет дождем, и он утыкается носом во влажный воротник, целует судорожно бьющееся местечко на шее, жадно вдыхает запах пропитанных водой волос.
Одежда скользит по телу медленно, постепенно подпуская холод к обнаженной коже. Итачи не нужна постепенность, он хочет почувствовать Саске ближе, чем когда-либо, темнота мешает любоваться его разгоряченным лицом и стройным телом. Приятная тяжесть на бедрах, осторожные, едва заметные движения, легкие поглаживания теплых рук – это возбуждает, раздражает невозможность продолжать поцелуй.
Саске не знает, почему наблюдает за тем, как блестят в темноте глаза брата, зачем наслаждается, прикасаясь к его горячей коже. На полу рядом с диваном белеют листы бумаги, неизвестно когда вырванные из заветной тетради, Итачи чуть дрожит и дышит все глубже, пытаясь успокоиться. Комната нагревается, сквозняк остужает порозовевшие щеки, Саске касается нерешительно прохладной пряжки ремня.
Братья целуются, быстро стягивая друг с друга мешающие тряпки, и не замечают, как начинает тихо шептать что-то нежное отброшенный подальше телефон. Исчезает неудобство твердого пола, укусы и царапины посылают по телу волны возбуждения, а не боли. Итачи раздвигает ноги, обхватывая брата коленями, и внимательно вглядывается в темноту, пытаясь рассмотреть выражение его лица. Саске тяжело дышит, проводит ладонью по твердому животу, запутывает пальцы в черных волосках. Ему жарко, член упирается в горячее тело, страшно сделать первое движение, страшно навредить.
- Чего ты боишься, дурак? – шепот хриплый, свистящий, Итачи чуть не стонет, слегка подаваясь вперед. – Будто в первый раз больно, ты не должен меня защищать.
Смазка – подвернувшийся под руку крем для рук, быстро облить скользким, остро пахнущим гелем пальцы, провести холодной рукой по члену, несмело проникнуть пальцем в глубину тугого тела. Потом – решиться, обнять брата, сжать его запястья, осторожно податься вперед, чувствуя головокружительную новизну ощущений, на краю сознания, почти в бреду услышать ласкающий слух стон.
Итачи громко стонет, впуская брата в себя, обнимает его, мешая двигаться, и не может свыкнуться с тем, что все происходящее реально, что Саске близко, внутри, что они – единое целое. Пусть на малые доли жизни связаны ритмом секса, пусть делают что-то в корне неправильное – иначе нельзя, иначе не жизнь, иначе пустота. Острое наслаждение, оргазм, запах спермы – что-то далекое, важно, что Саске рядом, что он дышит Итачи в затылок, обнимает его так, словно никогда, ни за что не отпустит.
Ленивое спокойствие гонит братьев на диван, укутывает тонким одеялом, заставляет дышать запахом друг друга.

***
Итачи гладит Саске по спине, удивляясь чувствительности подушечек пальцев, нежно целует неумолимо проявляющиеся синяки. Сознание все не желает проясняться, телом управляют инстинкты, уверенно заявляющие, что брат теперь – его собственность, и хочется чертить на расслабленных плечах щекотные узоры, прикусывать кожу, оставляя розоватые цветы. Медленно возвращаются разумные мысли, но желание быть рядом никуда не исчезает, не хочется даже смывать с себя следы кратких минут существования душ в собранном из двух кусков теле.
- Итачи.
- Что, брат? – смешной, пытается обернуться, лежа на животе.
- Тетрадь сошла с ума. Сегодня зачеркнуты две строки.
- Ты поэтому разорвал мои конспекты? – несмелая улыбка, недоверчивый взгляд.
- И правда, мы вместе. Я запомню.
Из открытого окна дует ветер, гоняя по комнате легкие листы, горит свет в гостиной и спальне наверху. Братья целуются, едва касаясь губами, и приглушенно смеются.