За 1939-1940 аппарат управления капитально обновился и заметно вырос по численности. К исходу 1939 в аппарате УНКВД, семи городских и 66 районных отделах работали 513 оперработников, в том числе 281 коммунист, 149 кандидатов ВКП(б), 78 комсомольцев и 5 беспартийных. Через год оперсостав за счет организации четырёх новых городских и районных отделов вырос до 524 чел., из которых членами ВКП(б) были 365, кандидатами – 121, комсомольцами – 35, беспартийными – 3 чел. Вырос за этот год и образовательный уровень. Количество чекистов с высшим и незаконченным высшим образованием увеличилось с 19 до 38, средним – со 115 до 146, незаконченным средним – с 30 до 140, начальным – уменьшилось с 349 до 200 (не исключено, что за счёт весьма формального их «перетягивания» в число имевших незаконченное среднее образование). К исходу 1940 только 51 оперработник имел за плечами бывшую Центральную школу ОГПУ, 2-ю Ленинградскую и Центральную транспортную. Выпускников Новосибирской МКШ ГУГБ НКВД насчитывалось 71, остальные могли похвастаться только курсами подготовки и переподготовки оперсостава при УНКВД НСО (152 чел.), а также 100-часовой программой чекистской учёбы и 17-дневными семинарами при УНКВД (212 чел.). Еще 38 оперативников никакой специальной подготовки не имели.Из 524 чел. – 366 были в возрасте 25-35 лет, а 66 – моложе 25 лет. Только 181 из них имел стаж работы в НКВД свыше 6 лет. От 3 до 6 лет стажа было у 111 чел., менее 3 лет – у 232 чел. 17 сотрудников были орденоносцами, семеро – имели очень ценившийся в их среде знак почётного чекиста. Оперсостав управления насчитывал порядка 250 чел. (остальные работали на периферии), сосредоточенных преимущественно в Особом отделе (56), СПО (30), КРО (21), 1-м ЭКО (17), 2-м ЭКО (9), 3-м ЭКО (17) и следственной части (17).Транспортный отдел имел собственную парторганизацию из 39 коммунистов, в МКШ работало 43 чел. Негласный оперсостав, занимавшийся наружной разведкой и контролем переписки, насчитывал 85 человек 86 и вместе с работниками МКШ не входил в объявленную цифру в 524 чел. (так же, как и транспортники). Оперативные поручения выполнялись и, казалось бы, чисто техническими службами: соцобязательства шифровального отделения (насчитывало 7 коммунистов и в переписке именовалось без названия, под седьмым номером) в 1941 включали такие пункты, как недопущение «срыва явок с агентурой без уважительных причин» и обещание за май 1941 «закрыть осведомлением не менее трёх объектов» 87.В течение 1939 сбавившая было обороты репрессивная машина постепенно разгонялась, хотя низкий уровень профподготовки объективно мешал палаческим функциям. Бывали сбои даже в таких «выигрышных» делах, как августовское расследование факта «подачи вместо боржома уксусной эссенции 3-му секретарю обкома тов. Аксенову», отчего тот «получил легкие ожоги во рту» – злого умысла в ошибке повара чекисты не усмотрели. Качуровский, жалуясь обкому на «политику недоверия к старым кадрам» со стороны помощника начальника УНКВД Ф. Медведева, писал о растерянности следователей в связи с массовым отказом арестованных от прежних показаний; о том, что сотрудники «для самозабвения потянулись к водке, к обсуждению всяких и всяческих вопросов». В сентябре 1939 циркуляр НКВД СССР отмечал очень низкое качество сводок по экономическим вопросам, поступавших из регионов (в том числе из Новосибирска и Барнаула). В этих записках не было аналитических выводов, а сообщаемая информация зачастую основывалась на «непроверенных донесениях малоквалифицированной агентуры» 88.Определённое оживление деятельности чекистов началось с «обслуживанием выборной кампании» декабря 1939. 26 декабря Ф. Медведев и И. Почкай сообщали в обком об аресте в Новосибирске четырёх монахинь из «контрреволюционной церковно-монархической организации», якобы собиравшихся организованно выступить против выборов. В с. Тогучин на вокзале один из жителей собрал вокруг себя толпу, призывая «не голосовать за Советскую власть», в с. Киселевке Куйбышевского района колхозник Мельников «нецензурно ругался, указывая на портрет тов. Сталина и высказывал террористические намерения». В Барабинске на телеграфном столбе была обнаружена листовка «с призывом голосовать за "идеи" Троцкого и Бухарина», в ряде избирательных участков изъяты бюллетени с «надписями контрреволюционного содержания», а в Новосибирске в одной из кабин для голосования было обнаружено письмо «с гнусной клеветой на тов. Сталина» 89.Выполняя указание Берии, который в письме от 26 октября 1939, отосланном после доклада начальника УНКВД, распорядился мобилизовать новосибирцев «по-большевистски организовать борьбу по разгрому контрреволюционных формирований» в области, чекисты особенно постарались. Среди наиболее крупных дел 1940 они числили «троцкистскую группу» (агентурное название «Блуждающие»), «вскрытую» аппаратом СПО, «повстанческие организации» в Нарыме («Часовники»), Чаинском районе («Интервенты») и Кемерове («Ветер»). В Сталинске была ликвидирована «эсеро-сектантская организация "Паутина"», а в Томске – «эсеровская группа "Пчеловоды"» и сектантская, проходившая у чекистов под названием «Богословцы». За эти и другие дела среди лучших в управлении были названы начальник СПО И. Почкай, начальник следственной части УНКВД Б.В. Панчурин, руководство Сталинского ГО НКВД: С.И. Плесцов, Л.К. Соловьев, начальник Нарымского окротдела Н.А. Ульянов 90 и несколько руководителей райотделов. В резерве на выдвижение значилось 47 оперативников, из которых шестеро представляли особенно отличившийся Сталинский горотдел, а 18 – аппарат областного УНКВД. Десять самых отстающих были переведены на неоперативную работу, в том числе 4 начальника райотделов 91. Деятельность же подавляющего большинства чекистов руководство УНКВД вполне устраивала.Но многие дела, которые велись в это время, были настолько грубо слеплены, что не устраивали даже коллег-передовиков. Старший следователь следственной части М.Р. Собачевский (бывший на хорошем счету у начальства, парторг отдела) и замнач следчасти П.С. Кошелев возмутились приёмами следователя И.М. Трифонова 92. Тот не начинал вести протокол допроса, пока арестованный не даст признательных показаний; вымогал показания угрозами сгноить в тюрьме и уничтожить семью.
Собачевский пожаловался на беззаконие своему начальнику Панчурину. Тот резко заявил Собачевскому, что сам отдал распоряжение не вести протоколов допросов «по оперативным соображениям». От следователя С.П. Карпова 93 парторг узнал, что Панчурин в присутствии двух своих подчинённых дал приказ внутрикамерному агенту избить арестованного за отказ давать показания. Такое использование камерной агентуры было весьма распространено.Панчурин посадил в карцер заключённого за отказ того рассказать агенту «о наличии антисоветской организации». Собачевский упоминал и попытку самоубийства одного из арестованных после избиения на допросе. Парторг УНКВД А.П. Зотов и начальник управления Кудрявцев никаких мер по заявлению Собачевского принимать не собирались, и в конце января 1941 тот обратился в обком. Через полтора месяца секретарь по кадрам В. Бабич доложил «первому», что «некоторые факты подтвердились» и Панчурин снят с должности 94.Ряд сигналов о методах следствия дошел до Москвы. В апреле 1941 Кудрявцева и Медведева сняли с работы, их заменили М.Ф. Ковшук-Бекман и Г.П. Кудинов 95. 21-22 апреля на собрании коммунистов УНКВД Почкай туманно признавал: «мы констатировали события, которые нас опережали, и на эти события заводили дела». П. Кошелев был более откровенен: «Надо было покрасоваться с вскрытием контрреволюционной организации на [весь] Советский Союз… и Кудрявцеву за это дело попало как следует». По словам Кошелева, «недоброкачественная работа» СПО, КРО, 1-го и 3-го ЭКО привела к провалу ряда дел. Чекисты жаловались, что в одном из экономотделов пришлось освободить около 20 арестованных – половину от числящихся за ним, в других – многим заключённым следователи смогли «в лучшем случае что-либо наскрести» по ст. 58-10, «а в худшем» – их пришлось освободить. Начальство изо всех сил пыталось помешать расследованию фальсификаций, вплоть до заявлений о том, что разбирательство следственных беззаконий на партбюро есть «разглашение государственной тайны» 96.Смена руководства УНКВД привела к некоторым кадровым перестановкам. По материалам Особой инспекции Наркомата был арестован начальник КРО Ф.Н. Иванов, которого сменил Л.К. Соловьев; на пост заместителя начальника УНКГБ был назначен С. Плесцов. Но следователи и руководители отделов, непосредственные участники фальсификаций, чья вина была установлена, не получили сколько-нибудь ощутимых взысканий: Панчурин, уволенный было из органов, вернулся в «систему» сразу после отбытия 30-суточного ареста; начальник 3-го ЭКО П.П. Плотников был переведён на руководство Нарымским окротделом; его заместитель Д.И. Денисенко стал замначальника Кемеровского горотдела; начальник отделения в КРО В.М. Ломов стал замначальника отделения; С.В. Патракеев с руководства 2-м отделением КРО через несколько месяцев, напротив, перешёл на должность замначальника КРО. Впоследствии отмечались как «передовики» оперативники СПО и КРО К.И. Исаков и А.Т. Алексеев.По-прежнему руководство УНКВД 97 было озабочено неистребимым пьянством работников всех уровней. Так, секретарю Особого отдела Н.А. Маракушеву было указано на недостойное поведение после того, как он в нетрезвом виде свалился в угольную яму и сломал ногу, а начальник отделения С.И. Бураков был уволен за систематическое пьянство и прогул. Оперативники-особисты Ю.И. Бенн и В.И. Ерохин получили выговоры: первый – за пьянство в служебной командировке и утерю пистолета, второй – за избиение жены и ребёнка. Начальник внутренней тюрьмы Г.И. Ершов, награждённый в 1937 за усердие при массовых расстрелах орденом «Знак Почёта», весной 1940 письменно обещал жене (и партбюро) больше не пить и не скандалить. Осенью того же года оперативник СПО П.П. Бровин спьяну ранил себя из табельного оружия, а начальник 1-го ЭКО И.М. Киреев 98 был изгнан ненадолго из органов за пьяный дебош на курорте. Случались казусы и иного рода: секретарь парткома УНКВД и депутат горсовета А.П. Зотов был изобличён как расхититель 99…В 1940 чекисты «выявили» группу студентов Новосибирского института военных инженеров железнодорожного транспорта, возмущавшихся введением платы за обучение в вузах, «высказывавших симпатии к анархизму», критиковавших армейские порядки и войну с Финляндией: было арестовано семеро юношей.Тогда же в УНКВД сфабриковали дело о поджоге строящейся трикотажной фабрики в Новосибирске (30 мая 1940; ущерб от пожара составил 700 тыс. руб.). 23 декабря 1940 по обвинению в организации поджога Военным трибуналом СибВО был приговорён к расстрелу «агент атамана Г. Семенова» С.Т. Паршин (реабилитирован в 1994). В посланном в Наркомат отчёте о работе управления в 1940 японской разведке приписывалось создание в области «разветвлённых повстанческо-диверсионных формирований из кулацкого, белогвардейского и прочего антисоветского элемента». Что касается немецкой разведки, то её деятельность якобы протекала «по линии широкого проведения германофильской пропаганды /…/ и внедрения среди населения симпатий к фашистской Германии. Как устанавливается агентурой, германская разведка сохранила на территории области кадры своей старой законспирированной агентуры из числа бывших служащих различных торговых германских фирм в бывшей царской России и связей германского консульства…» 100.Весной 1941 во многих районах области от голода, вызванного неурожаем и грабительскими хлебозаготовками, люди умирали десятками. За первые три месяца года за антисоветскую агитацию в связи с массовым недоеданием в Чановском районе было арестовано 6 человек. По сообщению начальника Убинского РО НКВД А.М. Пугачева, 101 колхозник А. Петухов в «провокационных целях о якобы создавшемся голоде с отвальной ямы принёс в свою квартиру падаль от павшей коровы. Фактически же это является провокацией со стороны Петухова, так как он хлебом обеспечивается более лучше, чем остальные…» Пугачев просил обком дать санкцию на арест троих «провокаторов». Своим чередом шло и создание новых групповых дел, вроде раскрытой в Купинском районе «контрреволюционной группы» 102…Начальники райотделов посылали в управление списки лиц, находившихся в агентурной разработке, – в виде отчета о проделанной работе. Отвечая на запрос М. Ковшука-Бекмана, начальник Доволенского межрайонного отделения НКГБ (курировало Доволенский, Здвинский и Кочковский районы) Г.К. Попов 103 представил список 66 руководителей сельского хозяйства с указанием конкретных компрометирующих материалов, полученных в основном от 73 сексотов, агентов и резидентов, а также путём перлюстрации переписки, сбора анонимок и открытых доносов. К примеру, агентурные сообщения «Котова» и «Кларнета» в отношении заведующего Доволенской райбольницей А.И. Каца гласили: «Высказывает диверсионные настроения по уничтожению колхозного скота. Подозрителен в умышленном распространении заразных болезней среди населения». На одного из председателей колхоза были собраны доносы сразу от пяти информаторов 104, что свидетельствовало о плотности осведомительной сети, ориентированной на сбор данных о вредительстве. В период посадочной и уборочной кампаний чекисты из «подучётного элемента» фабриковали групповые – самые, с точки зрения руководства, выигрышные – дела на «вредительские» организации, а при наличии «качественного» материала – и на повстанческие.Начало войны повлекло за собой новую волну арестов. Имеющаяся статистика по территории нынешней Томской области даёт следующую их динамику: 1940 – 168 чел. (осуждёно 113), 1941 – 427 (осуждёно 225), 1942 – 507 (осуждёно 421), 1943 – 331 (осуждёно 425), 1944 – 237 (осуждёно 279), 1945 – 221 (осуждёно 191), 1946 – 221 (осуждёно 216), 1947 – 95 (осуждёно 122). Расстреляно политзаключенных: в 1941 – 38, в 1942 – 40, в 1943 – 2 105.Уже 13 июля 1941 С. Плесцов сообщал обкому о вскрытии «двух диверсионных групп, готовивших взрывы на Кемеровском пороховом комбинате N392», а также группы, «собиравшейся взрывать шахты и поджигать хлеб в колхозах»… Десятками арестовывали не только в Кузбассе, хотя этот важнейший стратегический регион оставался под особым надзором. В списке уничтоженных спецсообщений НКВД, отправленных в обком, значатся и информации М. Ковшука-Бекмана от 21 августа – «О вскрытии диверсионной группы на комбинате N392» и от 22 августа – «О вскрытии антисоветско-террористической молодежной группы в г. Прокопьевске» 106. Тогда же были арестованы руководители строительства комбината N179 по производству боеприпасов в Новосибирске во главе с начальником строительства С.К. Полухиным: из восьми человек четверо были расстреляны. За «антисоветскую агитацию и намерение изменить родине» в августе 1942 был казнён начальник отделения дезинфекции Облздравотдела Л.М. Сырнев, а проходившие с ним по одному делу преподаватель Новосибирского мединститута С.Д. Зацепин и завсектором Облплана А.М. Рукавицын осуждёны на 10 и 8 лет лагерей.Осенью 1941 зоотехник облсвиноводтреста В.М. Привалихин получил 8 лет за «антисоветскую агитацию и допущение падежа свиней». Такой же срок за «агитацию» достался в апреле 1942 начальнику планового сектора Главмясокомбината С.А. Меньшенину… «Десятый пункт» 58-й статьи надёжно выручал следователей, но подчас даже для такого верного обвинения недоставало улик, и, например, в сентябре 1941 чекисты сами изготовили «письмо контрреволюционного содержания», подбросив его малограмотной работнице главпочтамта Е.Ф. Малининой, отсидевшей за это восемь лет, а затем отправленной в ссылку. Был найден и враг в собственных рядах: комендант Транспортного отдела НКВД Томской железной дороги В.Е. Сабо, отправленный в лагерь за «пораженческие настроения и восхваление немцев как людей высокой культуры». В период реабилитации все выжившие репрессированные жаловались на пытки и психологический шантаж 107.Война колоссально изменила состав УНКВД НСО. С 1 августа по 20 октября 1941 через партийно-комсомольские организации было принято на оперативную работу 59 человек, переведено с неоперативных должностей – 56, прибыло из других областей (Ростовской, Тамбовской, Тульской, Воронежской, из Москвы, Латвии, Белоруссии, Украины) – 69. В конце октября, несмотря на призыв в армию 32 оперативников, некомплект оперсостава (включая милицию) был довольно умеренным – 61 чел. (вдвое меньше, чем в начале августа). За этот же период резко выросли штаты Особого отдела СибВО, который получил 64 оперативника из УНКВД, а еще 200 человек – из так называемого «резерва пополнения». Также ряды особистов пополнили 32 чекиста запаса, среди которых, надо полагать, преобладали уволенные после 1938 отъявленные палачи. Увеличился и штат негласных работников – на 24 человека 108. Часть осуждённых в 1939-1940 чекистов (А. Луньков, К. Пастаногов и др.) была амнистирована и направлена во фронтовые особые отделы.В феврале 1942 новый начальник СПО капитан госбезопасности Д.К. Вишневский констатировал: «Глубокого вскрытия корня контрреволюционного ядра нет, сшибаем только верхушки». Ему вторил партком, принявший специальное решение по работе СПО: «Разработка антисоветского элемента проходит поверхностно, шаблонно и старыми методами /…/ [мало] приобретается квалифицированной агентуры, способной вскрывать глубокое контрреволюционное подполье», отчего «до сего времени вскрываются только отдельные антисоветские группы и одиночки-антисоветчики».Парторг l-го отделения СПО А.Ф. Рычков распекал своих коллег И.П. Губанищева и Волоцкого – первый не имел агентуры и вербовок, вдобавок «пошёл на конспиративную квартиру в форме, чего делать ни в коем случае нельзя», второй, имея «объект очень серьёзный – троцкистов», не работал с агентурой и, хоть и был замначальника отделения, «не провёл ни одного дела». За равнодушие к агентурной работе критиковались и другие оперативники. Вместе с тем отмечалось и наличие за отделом арестованных, на которых «прокурор разобрал следственные дела, а люди ещё сидят». Но были и передовики: В.М. Кондратьев, В.В. Астахов, В.К. Лушпей, В.М. Вольнов и другие, которые «пополнили агентурно-осведомительную сеть, активизировали разработку антисоветского элемента, увеличили репрессии к враждебному элементу» 109.В годы войны КРО, насчитывавший 60 человек, и Следственный отдел (около 20 человек) были, наряду с бывшим Особым отделом, который весной 1943 получил название СМЕРШ, ведущими репрессивными подразделениями. Следующий начальник СПО, С.И. Дрибинский (вскоре потом возглавивший Следственный отдел) 23 января 1943 вновь сетовал на «недостаточно глубокое проникновение во вражеский лагерь», но вместе с тем удовлетворённо отмечал отсутствие «активных проявлений» в области – ибо по готовившимся диверсиям и восстаниям был нанесен «своевременный удар».В марте 1944 один из отличников Следственного отдела В.И. Тулупов в доказательство успешной деятельности своих коллег против «недобитых остатков право-троцкистской банды, а также прямых агентов противника, засылаемых в наш тыл», приводил признание арестованными своей вины «в среднем на 60-70%». Старший следователь А.И. Шойдин, например, «разоблачил диверсанта, антисоветскую молодежную группу, ряд одиночек-антисоветчиков», начальник отделения М.А. Вецнер «разоблачил три группы террористов», провёл «ряд дел по шпионажу», следователи Н.А. Панов и Н.Д. Чернов «закончили ряд дел на антисоветские группы». Но начальник отдела Дрибинский был недоволен. Отсутствие 100% признаний арестованных он расценивал как «брак в работе» и указывал на «недооценку ряда дел из-за потери бдительности некоторыми сотрудниками», а также сетовал на низкую культуру и «невнимательность» следователей 111.Незадолго до того партбюро разбирало дело «прекрасного оперативника» Д. Ерёмина, укравшего у своего подследственного, главного инженера одного из оборонных заводов, Дроботова, дорогие часы, авторучку и портсигар. Ерёмину не удалось подвести Дроботова под расстрельную статью, инженера передали другому следователю, после чего факт воровства обнаружился. Выяснилось также, что Ерёмин хранил у себя конфискованный патефон, был замечен в мелких кражах у сослуживцев и даже стащил из стола начальника бумагу особого качества. Он отделался выговором, а В. Тулупов заявил: «Признаюсь, что факты, когда вещи арестованных хранились у следователей, мне известны, но это происходило без санкции на то начальника». Это происходило в декабре 1943, а через несколько недель Ерёмина снова разбирали на партбюро – на этот раз за избиение заключённого. Оправдывался он так: «Я допрашивал арестованного. Его антисоветские высказывания возбудили меня и вынудили ударить его». Дрибинский, сказав, что и раньше Ерёмин занимался рукоприкладством, предложил исключить его из партии, но оказался в меньшинстве. Ерёмин лишился только поста парторга отдела 111 и впоследствии не раз поощрялся за высокие оперативные показатели.Другое отношение у начальства было к «неуспевающим» работникам. В марте 1944 был «сурово наказан» начальник Туганского РО НКГБ В. И. Аникин, который за 5 месяцев «не провёл ни одного серьёзного дела и /…/ пытался ввести в заблуждение руководство управления», оперируя в феврале 1944 данными за октябрь 1943. Критиковалась деятельность и других райотделов, а также подразделений УНКГБ, занимавшихся оперативной статистикой, цензурой писем и телеграмм, наружным наблюдением. Похвалы удостоилось руководимое Н.И. Дешиным 112 отделение КРО «за большую работу по руководству периферийными органами УНКГБ» 113.В архиве парторганизации УНКВД-УКГБ сохранились и материалы, касающиеся деятельности небольшого (около 10 человек) подразделения контрразведки СМЕРШ, «обслуживавшего» войска НКВД Новосибирской области. Постоянно повторяя свою излюбленную мысль о «засоренности войск НКВД политически сомнительным элементом», чекисты тщательно просеивали пополнение, прибывшее с оккупированных территорий. Начальник отдела майор А.П. Борисов зачастую отмечал незнание офицерами следственной работы. Старшие офицеры почти не появлялись в войсках и не помогали ещё более неумелым оперативникам, работавшим в частях.В самом же СМЕРШе даже в 1947 оперативная учёба не велась, методы иностранной разведки не изучались, зато на высоте стояла политическая подготовка, изучение книг Сталина. Вместе с тем по пьянству оперсостава СМЕРШ не уступал другим подразделениям: на бюро разбирались только самые вопиющие дела, вроде драк со стрельбой или утери в нетрезвом виде партбилета. Это, впрочем, не особенно мешало «смершевцам» продвигаться по служебной лестнице, повышаться в звании и получать медали «За боевые заслуги», а то и ордена.В конце войны СМЕРШ был переориентирован на борьбу с коррупцией в милиции и прокуратуре, разоблачив немало должностных лиц, связанных с преступным миром. Конечно, продолжали следить и за политической благонадежностью подразделений УМВД: например, обнаружили в Отделе пожарной охраны сразу двух антисоветчиков. Один офицер «позволил себе распространять гнусные измышления» по адресу «руководителей советского государства», другой – к ужасу чекистов, парторг подразделения в Управлении пожарной охраны – «сочинил анонимный пасквиль против одного из руководителей нашего советского государства» 114.Руководство УНКВД-УНКГБ не раз было отмечено правительственными наградами за умелое использование труда заключённых на строительстве оборонных предприятий. Огромная смертность узников волновала начальство лишь постольку, поскольку отражалась на выполнении плана. С 20 декабря 1942 по 1 марта 1943 количество заключенных УИТЛК Новосибирской области сократилось с 53392 до 47502, а в марте погибло еще 1253 человека (2,6% численности) – преимущественно от пеллагры. В этот же период из-за ухудшения снабжения прогрессировала смертность заключённых Сиблага – сельскохозяйственного лагеря на территории нынешней Кемеровской области, выделенного из УИТЛК НСО в 1942 (за это в апреле 1943 eгo начальник Филимонов даже получил строгий выговор с предупреждением).В 1944 в Новосибирске был образован крупный лагерь N199, в котором содержалось в среднем 15 тысяч военнопленных немцев. За четыре года его существования в нём умерло более 2900 человек, в том числе 2127 – в первую зиму – с ноября 1944 по май 1945 115. Начальник лагеря Я.А. Пасынков за «успешную организацию антифашистской работы» среди немцев в июне 1945 получил орден Красной Звезды, одновременно с ним такие же награды получили начальник 2-гo лаготделения Н.М. Плотников и начальник 5-гo лаготделения А.И. Старостин – оба лейтенанты госбезопасности. Особенно жестоким режимом на весь Гулаг прославился Искитимский штрафной лагерь, известный в 1940-е как ОЛП-4.Послевоенное время не принесло облегчения лагерного режима. Летом 1946 за «либеральное отношение» к политзаключённым было снято руководство УИТЛК, причем его начальник майор госбезопасности M.A. Mopгунов, успевший получить два ордена «за успешное выполнение заданий правительства по производству боеприпасов», был лишён обкомом права занимать ответственные должности. Начальнику Новосибирского отделения УИТЛК И.Л. Шварцу, помимо служебных злоупотреблений, инкриминировалось разрешение 56 свиданий так называемым «каэрам». Возглавлявший в 1943-1950 УНКВД-УМВД области генерал-майор Ф.П. Петровский 31 июля 1946 сообщал подчинённым о снятии Mopгуновa, начальника политотдела УИТЛК Великанова, начальников l-гo и Кривощековского ОЛП за отсутствие изоляции политзаключённых от остальных (якобы «каэры» использовали это «во враждебных целях»). По словам Петровского, он «вчера на бюро обкома приводил пример, когда из среды заключённых были вскрыты контрреволюционные и террористические группирования» 116.За годы войны численность гебистов заметно выросла, причем окончание военных действий только стимулировало рост штатов. Если в 1945 в УНКГБ насчитывалось 270 коммунистов, то к маю 1946 штат управления состоял из 320, а к марту 1947 – из 440 коммунистов. Почти четыре пятых всего состава имели партийный стаж менее 5 лет 117. За период с 1941 по 1946 число партийцев с высшим и средним образованием увеличилось ненамного, зато почти вдвое стало меньше тех, кто имел начальное. Аппарат УНКГБ (не считая многих десятков оперативников в системе лагерей, тюрем и спецпоселений УНКВД) одной Новосибирской области к началу 1947 был примерно равен аппарату УНКВД Запсибкрая десятью годами ранее, хотя с тех пор из него выделились два областных и одно краевое управление.Некоторое повышение образовательного уровня никак не повлияло на удручающе низкий моральный уровень чекистов. Сменивший Л. Малинина П.П. Кондаков 118 в мае 1946, выслушав традиционные жалобы на пьянство и дебоширство, усиленные на этот раз фактами детского хулиганства, подытожил: «Проходя мимо стоквартирного дома [самое большое тогда здание Новосибирска – А. Т.], можно получить камень в затылок или палками быть сбитым с ног. На зданиях наших домов пишутся фашистские знаки, малыши – мальчики и девочки – ругаются матом. А ведь в этом доме живёт в основном наш личный состав, живут коммунисты /…/ Плохо, когда дети пойдут не по той дороге /…/ не будут брать хороших примеров с отцов, которые являются неплохими работниками» 119.Беспокоило Кондакова распространявшееся среди его подчинённых «мнение, что за годы Отечественной войны в области не было существенных происшествий, угрожающих обеспечению государственной безопасности, отсюда вывод – значит, всё в порядке. Это, товарищи, неправильно, это вредно…» О том же тревожился в ноябре 1945 член парткома УНКГБ, полковник С.И. Тимофеев, приводя соображения иных сотрудников: раз враг повержен, то заброшенная им в тыл агентура «оказалась беспочвенной /…/ и, дескать [ей] не имеет смысла производить какие-либо диверсионные акты», а раз так, то «теперь органы НКГБ [могут] и отдохнуть». Отвергнув такую точку зрения как «жестокое заблуждение», Тимофеев призвал «выявить все потуги вражеских элементов помешать этой [1946 г. – А. Т.] избирательной кампании, навредить на промышленных предприятиях, в учреждениях, в сельском хозяйстве…» Чуть раньше И. Почкай обрушился на КРО за то, что этот отдел, имея «серьёзные сигналы о наличии лиц, подозрительных в саботажнической, подрывной деятельности» на ряде оборонных заводов, не обнаружил достаточных «способностей, умения /…/ чтобы эти сигналы быстро реализовать /…/ и при подтверждении своевременно эти саботажнические элементы ликвидировать»…В то же время начальник Чулымского РО НКГБ В.Е. Компанистов жаловался на недооценку самим Почкаем вредительства в сельском хозяйстве: «Он грубо меня обругал и просто сказал: "Товарищ Компанистов, ищите шпионов, а не занимайтесь хозяйственными делами"». Деградировавшее за годы войны сельское хозяйство предоставляло чекистам обширные возможности для поисков всевозможных диверсантов и вредителей, «агентуры японской и германской». Поскольку дела на селе не улучшались, то из года в год велась борьба за «коренное улучшение» работы райотделов МГБ «в деле чёткого и своевременного выполнения ими приказов и указаний руководства управления МГБ по борьбе с антисоветским элементом в сельском хозяйстве». С точки зрения УМГБ, после войны изменение ситуации могло выразиться лишь в том, что враги, якобы ранее действовавшие открыто и нагло, теперь «ушли в подполье и будут действовать более тонкими методами» 120.Менялся со временем состав карательных органов, изменялись масштаб и ориентация политических репрессий, ужесточались требования соблюдать «букву закона», однако характерные черты репрессивного аппарата воспроизводились с поразительным постоянством. Приписки и фальсификации, бытовая распущенность, взаимное недоверие и подсиживание в противоречивом сочетании с корпоративной солидарностью («своих не выдавать»), наконец, примат институциональных интересов над государственными, экономическими и даже простым здравым смыслом – всё это не только успешно сохранялось в военные и послевоенные годы, но пережило и 1953 год – смерть Сталина и расстрел Берии. Впрочем, послесталинская история новосибирских органов – тема уже другого исследования.