Алексей Тепляков

Хронологические рамки этой работы охватывают ключевые эпохи «большого террора», бериевского «наведения порядка», войны и первых послевоенных лет. В связи с крайне отрицательным отношением наследников ВЧК-КГБ к попыткам исследователей заняться изучением личного состава органов госбезопасности СССР, фонды местных ФСБ и УВД использованы, к сожалению, довольно скромно. Тем не менее, документы обкома ВКП(б) – протоколы, переписка с УНКВД, личные партийные дела гебистов, фонд парторганизации управления НКВД и Облисполкома (сведения о награждениях и персональных пенсиях) в сочетании с архивами суда и прокуратуры, довоенного фонда фельдсвязи УНКВД и опубликованными работами дали обширный и разнообразный материал.

Органы ОГПУ-НКВД Западно-Сибирского края в 1930-е возглавляли известные чекисты Л.М. Заковский, Н.Н. Алексеев, В.А. Каруцкий 1. В середине десятилетия управление НКВД в Новосибирске насчитывало примерно 500 человек. В результате партийной чистки к февралю 1935 из 514 чел. были уволены 62 (12%). Оперсостав пострадал несколько меньше: из 270 оперативников исключили 27. Из них 12 чел. были признаны «социально чуждыми, 10 – «морально разложившимися», 3 – «нарушителями партдисциплины», 1 – «буржуазным перерожденцем», 1 – «обюрократившимся». Среди остальных работников УНКВД вычищенных за неподходящее происхождение было в полтора раза больше.

Характеризуя оперсостав, партком отмечал, что 42% его – коммунисты с невысоким стажем (после 1928), а рабочих среди них всего 33%. Остальные по происхождению относились к служащим (55%) и крестьянам (12%). Представление о соотношении чекистов ведущих отделов – особого, секретно-политического и экономического – по происхождению, профессиональному и партийному стажу дает таблица 1 (Составлена по данным: ГАНО. Ф. П-1204. Оп. l. Д. I8. Л. 1, 3, 60).

	по происхождению				по чекистскому стажу			по партийному стажу
		раб.	крест.	служ.	1918-20	21-29	30-34	до 1919	20-24	25-34
Всего оперсостава	270	89	32	143	32	114	124	38	66	166
Особый	41	12	3	26	6	23	12	4	15	22
СПО	45	12	4	29	8	24	13	6	10	29
ЭКО	33	7	3	23	3	13	17	2	5	26

Из таблицы видно, что по всем показателям особый и секретно-политический отделы чрезвычайно близки между собой, а экономический значительно уступает им и по квалификации работников, и по величине их партийного стажа. Примерно таким же по численности был и транспортный отдел, но его парторганизация тогда существовала обособленно. Учтя также сотрудников городских и районных отделений края (больше 120) и считая, что в рядовом райотделе было по три-четыре оперативника, получим общую численность оперсостава УНКВД по Западно-Сибирскому краю – примерно 700 человек. В структуре же краевого аппарата, помимо четырёх названных отделов, существовали: управление пограничной и внутренней охраны (56 коммунистов), отдел кадров (28 партийцев, включая аппарат особоуполномоченного, следившего за благонадежностью чекистов и вёдшего следствие по их проступкам), инспекция резервов, контролировавшая состояние мобилизационных резервов (18 партийцев), оперативный, ведавший охраной и наружным негласным наблюдением (12 чел.), учётно-статистический, концентрировавший информацию о всех гражданах, по тем или иным причинам попавших в поле зрения НКВД (9 чел.), и комендатура – 28 членов партии 2, занимавшихся «обслуживанием» внутренней тюрьмы и периодически расстреливавших осуждённых. Свои уполномоченные имелись в каждом из многочисленных лагерных отделений Сиблага, как неофициально после 1934 называлось Управление исправительно-трудовых лагерей и колоний, – они подчинялись Третьему (оперативно-чекистскому) отделу Сиблага.

Чрезвычайно мало известно о так называемых негласных уполномоченных, или резидентах, которые обязывались контролировать окрестную агентурную сеть, выполняя роль передающего звена между рядовым сексотом и штатным гебистом. Один из них – бывший член компартии Китая П. И. Сойкин, сосланный на 5 лет в Сибирь за «троцкизм». До 1936 он фактически возглавлял интернациональный полк в Прокопьевске, состоявший из тысячи с лишним интернированных китайцев. Из них лишь двое знали русский язык, поэтому Сойкин, ведя по поручению Особого отдела агентурную работу среди китайцев, быстро превратился во внештатного уполномоченного и «пользовался правом вести в здании горотдела следствие по китайцам». В апреле 1937 прокопьевских особистов клеймили на партсобрании за совместное пьянство со злейшим врагом – «троцкистом»… 3

Большинство чекистов имело начальное образование, дополненное одно-двухгодичным обучением в Центральной школе НКВД или непродолжительными оперкурсами на местах. С середины 1930-х заработала крупная межкраевая школа (МКШ) НКВД в Новосибирске с примерно годичным курсом обучения. Образовательный уровень чекистов был очень низким. В апреле 1936 один из кадровиков сетовал на то, что следователи очень слабы в математике и порой ухитряются сделать по 50-60 ошибок «на 140 слов диктанта». Секретарь парткома УНКВД Н.М. Терентьев свидетельствовал, что ряд его коллег за 1935 ни разу не были в кино, зато «играют в преферанс многие и даже парторги и не умевшие играть научились… Такую картину, как "Чапаев", не посмотреть – это большое упущение».

За 1934 чекисты Западной Сибири получили 680 путёвок на курорты, не считая 200 путёвок для членов семей. Доставались им и иные материальные блага – так, многие новосибирцы позавидовали бы молодому особисту Н.И. Таныгину, жившему вместе с тремя домочадцами в одной комнате: о его «трагическом положении» партбюро сообщало начальнику УНКВД Каруцкому, жалуясь при этом на «преступное и издевательское отношение» к Таныгину со стороны работников административно-хозяйственного отдела 4.

Впрочем, быт людей «искореняющей профессии» не был вполне обеспечен. Чекисты постоянно жаловались на скверное отношение со стороны собственных вспомогательных служб. Работник сферы распределения чувствовал такую безнаказанность, что, не особенно боясь потерять тёплое место, с удовольствием хамил грозным оперативникам и обсчитывал их при любой возможности, а последние, как правило, терпели. К спецзалу столовой N1 было прикреплено 200 чекистов, а реально пользовались услугами столовой 365 чел., включая заключённых и ссыльных 5. Получить в столовой вовремя порцию приличной еды было для чекистов не просто и десятилетие спустя.

Характерной чертой жизни чекистов было их повальное и ничем не удержимое пьянство. С одной стороны, начальство пыталось бороться с этим злом, особенно когда оно отражалось на оперработе, с другой – раздобыть дешёвый алкоголь чекисту никогда не стоило большого труда. Наказания для пьяниц не были слишком суровы, а многие уволенные за эту слабость очень часто вскоре возвращались в органы, как, например, будущие зам. начальника Секретно-политического отдела Г.Д. Погодаев и начальник водного отдела А.В. Баталин 6. Другого способа «снимать стресс» у них не было, а «моральных перегрузок» было предостаточно: только в первые месяцы 1930 сибирские чекисты расстреляли более тысячи крестьян, а сохранившиеся в фонде краевого суда акты о приведении расстрельных приговоров в исполнение за 1933-1938 говорят о том, что на местах в казнях как уголовников, так и политзаключенных участвовали начальники городских и районных отделов НКВД и милиции, а также народные судьи и прокуроры. Вообще-то для этих целей имелись штатные единицы: начальники тюрем, их заместители, дежурные коменданты и вахтёры, но – по-видимому – привлечение к «свадьбам» (так на чекистском жаргоне именовались казни) оперсостава НКВД имело целью дать необходимую закалку «бойцу передового вооружённого отряда партии».

Новые времена для чекистов края настали летом 1936, когда за неумеренное пьянство Г. Ягода снял с поста начальника УНКВД ЗСК Каруцкого и на его место в первых числах августа прибыл с Северного Кавказа В.М. Курский 7. Тот прекрасно понял, что после процесса над Г.Е. Зиновьевым, Л.Б. Каменевым, И.Н. Смирновым и другими бывшими оппозиционерами Центру нужен аналогичный эффектный местный процесс.

Ещё в начале 1936 в помощь Каруцкому был прислан А.И. Успенский 8. В июне он и Каруцкий добились ареста члена бюро Запсибкрайкома ВКП(б), старейшего большевика Сибири В.Д. Вегмана, вскоре погибшего в тюрьме. На первом допросе Каруцкий заявил Вегману: «Мы знаем, что вы не троцкист, но вы должны признаться в том, что вы двурушничали, обманывали партию, передавали для Троцкого деньги» 9. Тот отказался давать показания. Тогда помощник начальника Особого отдела СибВО А.П. Невский и заместитель начальника СПО УНКВД С.П. Попов 10 решили связать Вегмана с арестованным еще в апреле 1936 Н.И. Мураловым – бывшим начальником Московского военного округа, давно сосланным в Сибирь и работавшим в системе треста «Кузбассуголь».

В марте 1937 на партсобрании в СПО С. Попов жаловался на то, что Каруцкий и тогдашний начальник СПО И.А. Жабрев 11 около года не давали хода подготовленной l-м отделением агентурной разработке «Военный». Около десятка томов этого материала якобы свидетельствовали о существовании контрреволюционной организации во главе с Мураловым. Начальники долго отвечали Попову, что «никакой организации нет, а есть [просто] окружение Муралова» 12. Арест Вегмана выручил Попова, поскольку Муралов почти 8 месяцев не давал показаний и сломить его волю удалось только в Москве, перед самым процессом. Попов и Невский быстро добились от старика Вегмана показаний о существовании разветвлённого троцкистского террористического центра. В руководство этого «центра» чекисты записали и других ответственных работников края, в том числе М.И. Сумецкого и И.Н. Ходорозе. От одного из арестованных они добились показаний о том, что по указанию Муралова и Ходорозе ещё в 1932 в Москву был послан террорист Иванов с заданием убить Сталина, позже поселившийся в Сочи, чтобы подстеречь вождя во время отдыха. Заместитель Каруцкого А.К. Залпетер 13 предложил подчинённым подождать с докладом об этом «факте» в наркомат, осторожно сказав: «Если мы этот протокол пошлём, то наделаем много шуму. А вдруг Иванов не будет разыскан, и мы с этим делом сядем». Вскоре Залпетер убыл в Красноярск, а Курский как раз и стремился к наибольшему «шуму». Иванова обнаружили, и тот, конечно, «признался в том, что охотился за тов. Сталиным». Другим террористом был объявлен заведующий гаражом «Шахтстроя» В.В. Арнольд, по чьей неосторожности в сентябре 1934 машина, в которой он вёз в Прокопьевск В.М. Молотова, съехала в кювет. Через два года Арнольда арестовали за попытку теракта над главой правительства.

23 сентября 1936 на кемеровской шахте «Центральная» в результате взрыва газа погибло 10 человек. Комиссия, расследовавшая причины аварии, два месяца сидела в здании горотдела НКВД (его начальник И.А. Врублевский сразу после процесса был снят и отправлен командовать пожарной охраной края) и под диктовку чекистов сочинила необходимый для громкого процесса акт. «Кемеровское дело» было рассмотрено в Новосибирске 19-22 ноября под руководством знаменитого В.В. Ульриха, и все 9 обвиняемых были признаны виновными в диверсионной и шпионской деятельности.

Роль шпиона была отведена германскому подданному инженеру Эмилю Штиклингу. Шестеро руководителей шахты были немедленно расстреляны, а три человека (включая Штиклинга) получили от Президиума ЦИК СССР помилование в виде 10-летнего тюремного срока 14.

В отдельное производство было выделено дело по обвинению начальника кемеровского «Химкобинатстроя» Б.О. Норкина, его заместителя Я.Н. Дробниса, начальника «Сибмашстроя» М.С. Богуславского, управляющего Салаирским цинковым рудником А.А. Шестова, главного инженера треста «Кузбассуголь» М.С. Строилова – их, наряду с Мураловым, Ходорозе, Арнольдом и многими другими, включили в состав т. н. «Западно-Сибирского троцкистского центра», якобы занимавшегося террором и диверсиями. Через несколько месяцев в Москве на процессе «Параллельного центра» из 17 обвиняемых 7 будут представлять Сибирь.

Объём деятельности УНКВД резко возрос. С 20 октября 1936 приказом Успенского «до особого распоряжения» были отменены отпуска сотрудников. Курский и Успенский спешно готовили «дела» о подготовке терактов против секретаря Крайкома и кандидата в члены Политбюро Р.И. Эйхе во всех местах, где тот бывал. Могущественный сталинский наместник в Сибири Эйхе активно поддерживает начинание Курского. (Полтора года спустя Успенский на Украине будет охотиться на «покушавшихся» на Хрущёва: сотни людей окажутся уничтожены).

По заданию Успенского заместитель начальника Дорожно-транспортного отдела (ДТО) Г.М. Вяткин ловко «оформил» дела на почти тысячу «врагов». За это его похвалил сам нарком Ежов. Руководство УНКВД лично участвовало в допросах наиболее «перспективных» обвиняемых и давало конкретные указания вносить в протоколы нужные следствию исправления и добавления 15.

Ежов был доволен энергичной деятельностью Курского, в том числе и «наведением порядка» в рядах самого УНКВД. До 1936 в органы ещё зачастую принимали без тотальной проверки всех родственных связей: теперь у многих обнаружились подозрительные в том или ином смысле родственники и свойственники. Кроме того, в разгар террора знакомство с репрессированным перестало быть редкостью. Наконец, у руководства УНКВД края имелись и «исторические» мотивы для сомнений в политической благонадежности своего оперсостава.

Всем надолго запомнился беспрецедентный эпизод марта 1930, когда райуполномоченный ОГПУ в Уч-Пристанском районе Ф.Г. Добытин, по-видимому, из сочувствия к алтайским крестьянам, арестовал 80 чел. совпартактива и, застрелив ещё девятерых, освободил сидевших в каталажной камере райцентра «кулаков». Захватив полторы сотни винтовок, он возглавил тогда повстанческий отряд в 400 человек. Имелось на репутации управления и ещё одно пятно – т. н. дело «изменника» Клейменова: о нём невнятно и глухо упоминали на партсобрании в феврале 1935. Один из выступавших упрекал отдел кадров, куда на Клейменова «поступали сигналы» ещё в 1932, в утрате бдительности. Настороженно отмечались на том же собрании и высказывания отдельных работников о «руководящей роли Троцкого, Зиновьева, Каменева в гражданской войне» 16.

Через полтора года тональность работы с кадрами резко изменилась. Командир полка войск НКВД С.П. Гречкин отделался легко: получил строгий выговор с предупреждением за пятнадцатилетней давности симпатии к взглядам Троцкого на профсоюзы. Пытаясь оправдаться, он неосторожно ляпнул о популярности Троцкого среди армейцев, но тут же «поправился, заявив, что он хотел сказать, что Троцкий в то время пользовался некоторым авторитетом среди некоторой части военных, получивших от Троцкого лично подарки». А вот оперативника Особого отдела П.С. Шеманского в том же августе 1936 взяли под стражу: он поддерживал знакомство с мужем своей сестры, а того арестовали.

Тогда же был арестован начальник оперпункта НКВД станции Мариинск Д.И. Чухманенко – за то, что в 1932-1933, работая в Ачинске, помогал Александру Каменеву (1906 – 15 июля 1939) «установить связь» с сосланным отцом, а самого Л.Б. Каменева, когда тот возвращался в Москву, принимал у себя. Та же участь постигла политрука ВОХР Сиблага Н.Г. Черникова: сопровождая заключенных «троцкистов» из Мариинска в Архангельск, он разрешал им свидания с родственниками и прогулки на станциях. Своим подчинённым, попытавшимся было умерить его «либерализм», Черников заявил: «…троцкистов опасаться нечего, они бывшие коммунисты, занимавшие раньше ответственные посты» 17.

Осенью 1936 за создание «привилегированного положения «контрреволюционерам-троцкистам» был арестован и начальник Мариинского отделения Сиблага Ф.В. Забелин, а руководитель Сусловского лагпункта А.П. Чухиль снят с должности и исключён из партии. В октябре арестовали начальника Беловского райотдела НКВД Г.Г. Кузнецова – за невыполнение задания по «чекистскому обслуживанию активного троцкиста-террориста Леонова», затем за решеткой оказался помоперуполномоченного Усть-Калманского РО НКВД Е.А. Васильев, который имел неосторожность вспомнить, что Г.Е. Зиновьев был когда-то главой Коминтерна. Начальник АХО УНКВД В.С. Григорьев поплатился свободой за свой конфликт с Успенским: назвал какие-то его действия «вредительскими» 18.

А вот 30-летний оперативник ЭКО19 А.С. Князев-Ветошкин по неизвестной нам причине 13 ноября 1936 направил парторгу свой партбилет, а начальнику управления – служебное удостоверение. Он был тут же арестован и обвинён в самых разнообразных проступках: от связи с троцкистами до избиения жены и растраты 800 рублей 20. К сожалению, не имея доступа к его делу, не можем разобраться в мотивах его необычного поступка.

Фемида была поначалу к чекистам снисходительна. Председатель военного трибунала войск пограничной и внутренней охраны НКВД Западно-Сибирского округа военюрист 1 ранга А.З. Суслов и военный прокурор, также военюрист 1 ранга А.К. Апанович вынесли в начале 1937 несколько оправдательных приговоров: Кузнецову, Максимову, Григорьеву, а также освободили из-под стражи начальника особого отделения оперчекистского отдела Сиблага С.М. Новицкого (обвинявшегося, впрочем, в создании липового дела на шестерых «шпионов»). В начале марта Суслов получил строгий партийный выговор и вскоре был заменён менее сентиментальным военюристом 1 ранга Ф. Чумало. Тогда же Москва по сигналу из УНКВД уволила Апановича из военной прокуратуры, что, по всей видимости, произвело должное впечатление на его помощников – И.А. Паперно и Л.В. Зонненберга 21…

В декабре 1936 Курский был отозван на повышение в Москву, а новым начальником краевого УНКВД стал другой пришелец из так называемого «евдокимовского» гнезда – бывший начальник УНКВД по Днепропетровской области С.Н. Миронов. Долгое время возглавлявший органы ОГПУ Северо-Кавказского края Е.Г. Евдокимов пользовался особым доверием Ежова, поэтому его бывшие подчинённые сделали в 1936-1937 прекрасные карьеры как на местах, так и в центральном аппарате. Управление НКВД Новосибирской и Омской областей до 1938 возглавляли именно «евдокимовцы»: Курский, Миронов, Г.Ф. Горбач и К.Н. Валухин.

Миронов регулярно направлял Р. Эйхе протоколы допросов со своими подробными комментариями. После создания тройки НКВД из Эйхе, Миронова и краевого прокурора И.И. Баркова именно всесильный первый секретарь фактически председательствовал на её заседаниях. Миронов обстоятельно сообщал ему, кто из арестованных «упорно отрицает» или «продолжает сильно путать», кто «капитально передопрошен [и] дает весьма правдоподобные показания», а кто «раскис» и готов «в ближайшие дни прекратить сопротивление» 22…

Миронов информировал Эйхе и о том, что проект реорганизации структуры УНКВД путем образования нескольких межрайонных оперативных секторов с центрами в крупных городах (Барнаульский оперсектор, к примеру, объединял целых 14 райотделов НКВД) в наркомате одобрен, что его помощник М.М. Подольский будет произведён в майоры госбезопасности (это звание соответствовало полковнику РККА), а Д.Д. Гречухин останется начальником Контрразведывательного отдела… 11 января 1937 он писал, что уже через несколько дней в Москве начнётся процесс «параллельного центра», на котором предстанут и арестованные «по нашей группе», т. е. бывшие хозяйственные руководители края, «разоблачённые» с самой активной помощью Эйхе.

Тесные контакты за год совместной работы сложились у Эйхе и с Успенским. Тот в марте получил пост начальника Оренбургского УНКВД, откуда не забыл по случаю Первомая послать «моему учителю от всей души самый тёплый большевистский привет» и порадовать его своими новыми успехами: «мне удалось в течение нескольких дней вскрыть троцкистско-фашистскую организацию на Орских новостройках» 23 (имелся в виду крекинг-завод).

К апрелю 1937 численность оперсостава краевого аппарата УНКВД составляла по-прежнему 270 человек, но произошли большие изменения в структуре. Почти вдвое уменьшилась численность Особого отдела (до 22 коммунистов), «похудел» Секретно-политический (до 35), а также Транспортный (26), зато Контрразведывательный насчитывал 60 членов партии 24 (обильный приток в НКВД комсомольцев начнётся немного позже). Именно КРО был призван сыграть ведущую роль в грядущих массовых операциях. Весной 1937 руководящий состав управления был полностью подготовлен к проведению «большого террора». Помимо С.Н. Миронова, его заместителя Г.Ф. Горбача и помощника И.А. Мальцева, в состав репрессивного ядра входили: начальник КРО Д.Д. Гречухин (заместитель – М.И. Голубчик), начальник СПО С.П. Попов (заместитель Г.Д. Погодаев, затем – К.К. Пастаногов), начальник ДТО А.П. Невский (заместители Г.М. Вяткин, А.В. Шамарин), особоуполномоченный – В.Д. Монтримович, начальники отдела кадров – Г.И. Орлов и И.Н. Ольшанских 25. Особый отдел, как правило, возглавлялся заместителем начальника управления; весной – летом 1937 им руководили – по совместительству – Попов и Гречухин.

Из руководителей местных органов НКВД особым рвением выделялись И.В. Овчинников (Томск), С.С. Мартон (Нарым), Монтримович (Кемерово), И.Ф. Золотарь (Ленинск-Кузнецкий), И.Я. Бочаров (Ойротия, ныне – Республика Алтай), А.С. Ровинский (Сталинск, ныне – Новокузнецк), Д.Ф. Аболмасов (Мариинск), М.М. Портнягин (Барабинск) 26, Л.И. Лихачевский (Куйбышев) и многие другие. В руководстве оперчекотдела Сиблага находились А.Б. Данцигер, В.О. Моисеев, И.А. Писклин 27. Управление Сиблага возглавлял Шишмарёв, отдел трудовых поселений – И.И. Долгих, краевое управление милиции – А.К. Альтберг 28.

Высшие чины союзного НКВД заранее позаботились о кадровом обеспечении грядущих репрессий. Начальник ГУГБ НКВД Я.С. Агранов 29 и руководитель отдела кадров наркомата М.И. Литвин 30 3 февраля 1937 сообщали Миронову, что для устранения имеющегося дефицита оперсостава в 97 человек его управление может забрать 40 выпускников Новосибирской МКШ, а оставшийся некомплект пополнить проверенными коммунистами и комсомольцами. О состоянии дел с пополнением предписывалось сообщать в наркомат каждую декаду. Сохранившийся список 61 кандидата в МКШ, досрочно выпущенных в ноябре 1937, показывает, что среди курсантов нового призыва преобладали лица с неполным средним образованием, а студентов насчитывалось всего 7 человек. Зато социальный состав был на высоте – к классу-«гегемону» относилось 39 человек. Возраст большинства будущих чекистов колебался от 23 до 26 лет (не ниже 20 и не выше 29) 31.

Массовых репрессий в отношении работников УНКВД в первой половине 1937 не было, но чистка затрагивала среднее звено аппарата, всё больше и больше выбрасывая из органов (хотя это и не всегда сопровождалось арестом) тех, у кого что-то было «не в порядке». Так, в январе были исключены из ВКП(б) и сняты с работы начальник оперпункта ДТО станции Белово М.М. Галушкин и начальник Белоглазовского РО НКВД Л.С. Михайликов – первый за беспробудное пьянство, второй – как «пробравшийся враг», скрывший родственника-попа. Весной были арестованы бывший начальник Новосибирского домзака А.И. Вишнер, начальник Венгеровского РО НКВД Д.И. Надеев (его подчинённые В.Ф. Коротков и М.Ф. Филимонов донесли о его неуважительных высказываниях в адрес Микояна, сомнениях в надёжности облигаций, «проповедовании фашистских теорий» и т. д.), начальник Барзасского РО С.М. Вакуров. После 13 «сигналов» Ежову о троцкистских симпатиях в 1920-е помощника начальника 2-го отделения СПО Б.И. Сойфера, тот был 9 февраля арестован (заодно его обвинили во вредительском ведении дела о гибели 20 детей при пожаре в детском саду, из которого чекисты потом сделали расстрельный политический процесс); в тот же день был арестован оперативник Особого отдела Г.Л. Кацен 32.

Сохранялась и видимость контроля за состоянием законности в УНКВД, периодически наказывали тех сотрудников, кто «нарушал». Работник оперпункта ст. Болотное П.К. Клоков в марте 1937 с трудом избежал уголовной ответственности за принуждение свидетелей к нужным ему показаниям, отделавшись переводом в Кемерово. В мае начальник Каргатского РО НКВД П.М. Тетерин жаловался в письме Миронову на 10-суточный арест: без согласования с УНКВД он взял под стражу зоотехника Ларичева, а тот покончил с собой. Обиженный Тетерин просил уволить его из органов, на что получил резкий ответ начальника управления, который, впрочем, пообещал: «Исправьте недочеты, и я отменю взыскание» 33.

Бывал Миронов и построже: начальника Рубцовского оперпункта ДТО УНКВД Н.Ф. Паршина сняли с должности, а его подчиненного И.И. Кокшарова арестовали на 15 суток и сняли с оперработы (правда, на время) – они провинились в том, что в конце апреля без санкции прокурора арестовали пятерых коммунистов вагонного участка. А начальник Шипуновского РО М.С. Панкратьев «за грубое отношение к подчинённым», в результате чего один из них покончил с собой, был осуждён в апреле на 3 года лагерей 34.

В то же время Миронов подчас брал под защиту некоторых своих подчинённых, призывая не слишком увлекаться «разоблачениями» бытового свойства. Весьма своеобразно он заступился за Пастаногова, на которого было несколько доносов, сообщавших, что в 1930 тот уклонился от участия в наряде, который должен был расстрелять его родного дядю. Ещё в 1934 Пастаногов во время партийной чистки открещивался от своих дядей по отцу – фельдфебеля и урядника: «я содействовал вычистить одного дядю из профсоюза». Однако его сослуживец Луньков 35 настойчиво сигнализировал о былом малодушии коллеги, всякий раз подчёркивая, что приговор над Пастаноговым-дядей в исполнение «приводил лично я». В 1937 из этих препирательств возникло «дело»…

Миронов заявил следующее: «Приводить в исполнение приговор может не всякий чекист – просто иногда по состоянию здоровья, поэтому выдвигать его как мотив прямого политического обвинения будет не совсем правильно, особенно имея в виду, что Пастаногов не был назначен в этот наряд. На его дядю первые материалы о контрреволюционной деятельности поступили от тов. Пастаногова. И если бы даже Пастаногов заявил, что ему неудобно идти расстреливать дядю, здесь, мне кажется, не было бы нарушения партийной этики». Разъяснение было принято, и собрание постановило считать своего товарища «реабилитированным», отметив, что по отношению к нему не была проявлена должная «партийная чуткость» 36. А вот начальнику КРО Ленинск-Кузнецкого ГО НКВД Э.А. Фельдбаху, несмотря на исправное участие в казнях, в том апреле пришлось расстаться с партийным билетом – за происхождение из «белогвардейской семьи».

Весной 1937 Миронов поделил отделы своего УНКВД на передовые и отстающие. К первым были отнесены Секретно-политический и КРО, ко вторым – Особый и Транспортный. Новое руководство Транспортного отдела – Невский и Вяткин – усиленно «раскачивало» своих нерасторопных подопечных. В феврале один из работников ТО жаловался на Вяткина, обозвавшего подчинённых сугубо гражданской и оттого вдвойне обидной кличкой – «губтрамотовцами». Коллеги же их «на всех почти проходивших совещаниях называли не чекистами, а недоразумением». Конкретные обвинения предъявлялись 14 февраля 1937 сотрудникам оперпункта ст. Новосибирск, занимавшимся лишь борьбой с хищениями грузов и фиксацией аварий и крушений и допустившим «провал в оперативной работе». 13 мая Миронов и Горбач посетили Транспортный отдел и остались, по словам последнего, очень недовольны: «в 12 часов ночи мы не встретили не только сотрудников, но не нашли даже и ключей от комнат… в самом аппарате, как заявил т. Миронов, неразбериха». Вяткин в ответ сокрушённо признал, что «наши 22 протокола на 30 следователей за месяц», полученные от массы арестованных, конечно же, совершенно недостаточный результат, и что транспортники «самоуспокоились после троцкистского дела» 37.

Еще большее недовольство руководства вызвало положение в Особом отделе. На партсобраниях у особистов Миронов констатировал: «…Вы своими силами оказались неспособными к вскрытию серьезных троцкистских проявлений в СибВО. /…/ Вы меньше повинны, чем мы, руководители. Беспомощным оказался [и] т. Барковский, и т. Подольский 38. /…/ Барковского я знаю по Казахстану, он там был другим, он работал в КРО и проводил неплохие комбинации. Эта работа убила его способности». Обвинив особистов и транспортников в нацеленности на «информационную профилактику», начальник управления постановил передать дело по «троцкистскому заговору» в СибВО Секретно-политическому отделу, С.П. Попова назначить врио начальника Особого отдела, а группу особистов – «в ущерб их самолюбию» – направить стажироваться в СПО. Миронов выразил надежду, что «дней через десять каждый из вас будет вскрывать троцкистов» не хуже, чем коллеги в СПО, но предупредил: «Борьба будет напряжённой. У вас будет минимум времени на обед. А когда арестованных будет 50-100 человек, вам придётся сидеть день и ночь, забросить всё семейное, личное… Люди, которым, может быть, нервы не позволят сделать этого, здесь будут видны все». Закончил своё выступление он на мрачной ноте: «Я уверен, что у нас пара шпионов всё же имеется» и указал, что «колебания того или иного сотрудника равносильны измене» 39.

Месяц спустя новый куратор Особого отдела Гречухин на партийном собрании ругал начальника отделения П.И. Циунчика за то, что у него «не сознаются арестованные», и прямо спрашивал, сколько в течение года тот арестовал и «заставил признаться». Циунчик смог назвать только «два человека троцкистов и одного шпиона». Оперативник Л.И. Цыганов, по словам Барковского, не имел результатов в следствии, «в агентурной работе у него развал, контрреволюционного троцкистского подполья в обслуживаемом им танковом батальоне он до сих пор не вскрыл». Зато П.А. Егоров 40, «работая с трудно-поддающимися арестованными, почти от всех их добился хороших результатов» 41.

Даже опытные, набившие руку на фабрикации дел в прошлые годы, следователи не избегали обвинений в «слабой борьбе с врагами». Пришлось каяться работнику КРО А.В. Кузнецову, который пытался сообщать начальству о приписках в протоколах и других незаконных действиях. Отбиваясь от обвинений в саботаже, Кузнецов признал, что не смог добиться признаний только у одного «шпиона», но от «других арестованных я добился признания о созданных ими повстанческо-диверсионных группах на транспорте, в Бийске, в Ойротии, на Чуйском тракте. Все трое мне дали показания больше чем на 40 человек. Всё же сделал я по сравнению с другими меньше». 5 августа Миронов грозно отметил, что у «отдельных следователей проявляется неверие в проводимые дела», а Кузнецов, ранее успешно проведший «целый ряд серьёзных дел», «оказался рупором у засоренной части работников» 42.

В это время начинаются репрессии и в отношении руководящих работников УНКВД: Барковского, Данцигера, начальника Прокопьевского ГО НКВД Г.П. Корытова. Обвинённый в сокрытии эсеровского прошлого, застрелился Погодаев. Были и другие самоубийцы: работник КРО Смирнов, сотрудник МКШ Удалов, следователь СПО К.Г. Селедчиков… Селедчикова характеризовали как «неплохого работника», который в 1937 показал себя примиренцем: «смазал» одно дело, в другом не нашёл состава преступления, а третье просто бросил на стол начальнику, отказавшись его вести. Пылко разоблачавший покойного А.Н. Печенкин (замнач. КРО) не преминул сообщить попутно и такую актуальную для коллег информацию: «В нашей столовой продолжает работать террорист. В такой обстановке, товарищи, можно неприятно покушать» 43.

Были единичные случаи открытого отказа участвовать в проведении террора. Е.А. Смоленников в 1936 прекратил дело на семерых финнов, обвинённых в шпионаже особистами Сталинска. В 1937 он заявил о своём несогласии с фабрикацией дел начальнику КРО Сталинского горотдела И.Б. Почкаю и в конце апреля был арестован, а позже осуждён на 8 лет лагерей 44. В августе на общем партсобрании преступления Смоленникова перечислялись в таком порядке: «На негласную работу в аппарат НКВД он тащил врагов народа. Ряд дел, которые он вёл, сводил на нет. /…/ Говорил, что следователи не должны требовать признания от врагов» 45.

В Кривошеинском районе Нарымского округа был «разоблачён» оперуполномоченный Н.А. Черных, «активно помогавший ссыльным с подысканием жилья и работы». Он пытался «освободить врагов народа как якобы ошибочно арестованных», а попав за решётку, знакомил заключённых с методами следствия и уговаривал их отказываться от показаний. Черных получил 15 лет, дальнейшая судьба его неизвестна…

Сменивший Барковского на посту замначальника Особого отдела капитан госбезопасности П.Ф. Коломийц, несмотря на большой чекистский стаж и, соответственно, опыт «в разоблачении врагов», осмелился рапортовать правительству 7 декабря 1937, что в «практике следственной работы УНКВД и Особого отдела СибВО, наряду с успехами в разоблачении врагов народа, извращаются директивы ЦК, имеют место преступные явления. Наличествует фабрикация протоколов допросов…», и просил «командировать сюда ответственного товарища, способного вскрыть имеющиеся извращения». Через несколько дней Коломийц за сопротивление аресту группы военнослужащих-немцев был арестован и через полгода, после пыток, осуждён на 20 лет (освобождён в 1940) 46.

В 1939 Б. Сойфер писал Сталину о своем «деле» и преступлениях руководящих работников УНКВД. Не выдержав истязаний, он выбросился из кабинета следователя, расположенного на 4-м этаже, на мостовую, чудом остался жив и оставшиеся 17 месяцев заключения провел в тюремной больнице. Там он узнал историю работника Оперчекотдела Сиблага Садовского, мобилизованного в НКВД в 1937 и отказавшегося фабриковать дела на «липовые контрреволюционные организации». В начале 1938 Садовский был уволен из органов и вскоре арестован. В августе – октябре он 105 дней держал голодовку, протестуя против избиений (после 20-суточного конвейерного допроса Садовский потерял сознание, и протокол оказался подписанным следователем, который вложил ручку в неподвижную кисть арестованного и ею «нарисовал» подпись). 25 октября 1938 за ним пришли, чтобы увести на «суд». Не имевший иллюзий относительно своей судьбы, Садовский, прощаясь, сказал Сойферу: «Меня везут к корыту стрелять, если ты останешься живым, я прошу тебя, напиши всё то, что я тебе рассказал, в ЦК ВКП(б) и наркому…» 47.

Однако приведённые примеры, скорее, были исключением. Как вспоминал работник КРО В.Д. Качуровский 48, настроение на партсобраниях, когда чекистам сообщили, что по успехам в разгроме «вражеского подполья» Новосибирская область стоит на втором месте по стране, что лично Ежов одобрил работу управления, «доходило до экстаза». По его словам, массовые аресты начались в начале августа 1937, после того как Миронов на совещании начальников горрайотделов и оперсостава управления сообщил о секретнейшем решении ЦК ВКП(б) «разгромить основные гнезда контрреволюции» 49. Соответствующий приказ НКВД СССР предписывал в рамках установленных лимитов в короткие сроки расстрелять и отправить в лагеря весь тот контингент, который учитывался чекистами как подозрительный и потому подлежал «разработке».

Первоначальный лимит на расстрел по краю – 5000 кулаков, шпионов и бандитов – был быстро и многократно превышен. Если за август местная тройка НКВД приговорила 4734 человека, в том числе 3230 – к расстрелу, то уже к 4 октября 1937 в Западно-Сибирском крае числилось 25413 арестованных (кулаков 10541, по РОВСу – 9689, уголовников – 3436, прочих – 1747 чел.), из которых на этот момент было осуждёно тройкой к расстрелу 13 679 чел., в том числе кулаков – 4256, по РОВСу – 6437, уголовных – 1294, прочих – 889 и заключённых Сиблага – 803 50. Всего в период 1930-1953 на территории современных Новосибирской, Кемеровской, Томской областей и Алтайского края, входивших в состав Запсибкрая, было репрессировано по политическим обвинениям 145 тыс. человек, большая часть которых осуждёна в 1937-1938.

«Белым пятном» в истории репрессий остаётся роль милиции. В мемуарах М. Шрейдера 51, бывшего начальником Новосибирской областной милиции в начале 1938, указывается, что с осени 1937 весь её состав был мобилизован на аресты «врагов народа», а начальник угрозыска Карасик участвовал в казнях. Существовала и тройка при областном управлении милиции, которая чохом приговаривала к небольшим лагерным срокам по 300 человек за раз, включая тех, кто обращался в милицию с заявлением об утере документов или просто не имел их при тогдашних постоянных проверках. Только в Новосибирске за январь – ноябрь 1937 было «изъято» почти 7000 чел. «социально-вредного и уголовно-преступного элемента», 70% которых были к началу декабря осуждены тройкой УНКВД 52. Естественно, что в 460-тысячном Новосибирске, где милиция днём и ночью хватала людей по политическим обвинениям, уголовники попадались в её дырявые сети в последнюю очередь. Гораздо проще во время облавы было арестовать ранее судимых, неработающих и прочий так называемый «социально-вредный элемент». Сводки в обком также свидетельствуют о том, что милиция в сельских районах активно выявляла «вредительство» в колхозах, МТС, элеваторах и ссыпных пунктах 53.

К тому времени аресты самих чекистов стали массовыми, особенно в системе Сиблага. Примерно в конце года исчез и формально самый высокопоставленный чекист области – комиссар госбезопасности 2 ранга К.М. Карлсон, не позднее октября 1937 прибывший с поста замнаркомвнудела УССР в предарестную ссылку на должность руководителя Томско-Асиновского лагеря. Сменившие Миронова Г. Горбач и И. Мальцев были по званию ниже Карлсона на 2-3 ступени. В конце 1937 был объявлен врагом Д. Аболмасов, хотя к 4 октября тройка НКВД осудила к расстрелу 784 жителя подведомственного ему Мариинского района. В январе 1938 арестовали начальника Нарымского окротдела С.С. Мартона, его заместителя Н.А. Сурова и начальника СПО М.Г. Галдилина 54, хотя их усилиями количество осуждённых к смертной казни в Нарыме достигло к 4 октября 1937 г. 1017 чел. Были репрессированы начальник Тюремного отдела А.А. Мануйлов, бывший замначальника СПО А.Р. Горский, помощник начальника Томского ГО К.Г. Веледерский 55, начальник особого отдела 78-й стрелковой дивизии в Томске П.А. Егоров, многие начальники райотделов и станционных оперпунктов.

19 сентября 1937 Горбач сообщал Эйхе, что в результате «очистки аппарата» и откомандирования «ряда лучших работников» в другие области в Новосибирске и на периферии образовался некомплект оперсостава в 130 человек. К тому же в ближайшее время по компрометирующим материалам подлежало увольнению еще 44 сотрудника. Начальник УНКВД просил мобилизовать 100 чел. из учебных заведений и административно-хозяйственных учреждений. Крайком выделил 75 активистов, а в остальном помог Ежов. По свидетельству Качуровского, в период так называемых массовых операций в области «работало около 50-60 курсантов из Московской школы, почти все – члены партии. Не будучи никогда ранее следователями, они в течение нескольких месяцев работали такими же темпами, как и постоянный состав. /…/ Никогда не было слышно, чтобы они где-либо поставили вопрос о неправильном ведении следствия…» 56

Следствие активно вели и неоперативные отделы, вроде Учётно-архивного; на проведение арестов и допросов привлекались работники Отдела связи… В декабре 1937 И. Мальцев, укоряя своих подчинённых за неразворотливость, утверждал, что «у нас в Сталинске и Новосибирске шофера дают в день по 12-15 дел», и требовал тратить на оформление каждого дела не более 40 минут. С 1 декабря 1936 по 1 сентября 1937 по служебной лестнице было продвинуто 98 оперативников, к апрелю 1938 было изгнано почти 30% старых кадров и продвинуто на высшие должности 33% 57.

В течение 1938 с фальсификаторами пытался бороться и. о. прокурора войск НКВД ЗСО М.М. Ишов. Он стремился не только привлечь к ответственности наиболее рьяных палачей, но и освободить их жертвы. Бомбардируя вышестоящие инстанции докладами, пытался ставить вопрос о работе начальника УНКВД Мальцева на бюро обкома. В сентябре 1938 члены обкома отвергли его материалы о преступлениях НКВД в Томске как полученные от осуждённых «врагов народа». Все четверо начальников управлений НКВД, входивших в состав округа, просили разрешить им арестовать Ишова. Работник Особого отдела В.А. Гинкен был отправлен в командировку по стране, чтобы добиться нужных показаний от арестованного брата Ишова и бывших коллег прокурора. Показания были выбиты, и 24 сентября 1938 «странный» прокурор был арестован и доставлен в управление НКВД, где первым его ударил сам Мальцев 58…

В конце 1938 партийные организации Новосибирска и на местах, опираясь на ноябрьскую директиву ЦК ВКП(б), стали осторожно «ставить вопрос» о наказании начальников райотделов, «нарушавших законность». Тому, по-видимому, способствовала и очередная смена партийного руководства области: только что был снят преемник свирепого Р. Эйхе – И.И. Алексеев 59. Так, 8 декабря 1938 райпартсобрание в Парабельском районе Нарымского округа исключило из партии начальника РО НКВД А.К. Артюха (в его отсутствие, кстати), но не за желание судить в массовом порядке руководителей колхозов, а под предлогом, что у него один дядя – кулак, другой – арестован как враг народа, а брат осуждён за растрату 60.

Новосибирский обком ВКП(б) 27 декабря 1938 осудил ряд чекистов, имевших отношение к скандальному «детскому делу» в Ленинске-Кузнецком, где были созданы дела на подростков, преимущественно из семей репрессированных. Обком отдал под суд начальство горотдела – А.Г. Лунькова и А.И. Савкина (заодно с прокурором Р.М. Клиппом), уволил из НКВД оперуполномоченного А.И. Белоусова, а также дал строгие взыскания Пастаногову и его бывшему заместителю по СПО Е. Ф. Дымнову 61. Начальнику управления Мальцеву было указано на «совершенно неправильную» установку «о политизации дела» 62.

Но ситуацию после постановления ЦК от 17 ноября 1938 Мальцев, похоже, оценил неверно. Видимо, ему было трудно отвыкнуть от положения, когда подчас даже тройка НКВД заседала в составе единственного представителя – начальника управления. На собрании 13 декабря 1938 он заявил, что «на постановление партии надо ответить не дополнительными допросами старых арестованных, а суметь от вновь арестованных добиться признания. /…/ На 15 декабря нам предстоит закончить 100 с лишним дел на 210 человек. /…/ Когда мы приступали к разгрому врагов народа, мы показывали людей, которые хорошо работали. А сейчас начальники отделов говорят так, чтобы волки были сыты и овцы целы».

Отметив «шараханье и перестраховку» у «многих товарищей», Мальцев посетовал, что арестованные «по-своему рассматривают освобождение т. Ежова от обязанностей наркомвнудела… рассуждают: освободили, значит, тут что-то такое есть. /…/ Кто сказал, что с арестованными надо говорить шёпотом? Говорят лишь о несвойственных методах ведения следствия, и если такие случаи будут, то такие товарищи будут немедленно отдаваться под суд. Чего предосудительного в том, если следователь будет решительно требовать от арестованного показаний? С арестованным можно сидеть с 9 и до 23 часов. А сейчас они допрашиваются в течение только двух часов».

Особенно негодовал Мальцев на то, что «многие следователи – "шляпы" самые настоящие», отчего в тюрьме «арестованные знают все новости». Назывались и конкретные источники утечки информации: «…следователь даёт арестованному читать газеты. Это преступление. /…/ У т. Черепанова, например, абажур сделан из газеты, а в ней говорится о слёте стахановцев. /…/ Теперь – ходят арестованные в уборную, где в ящиках не только бумага, а иногда и агентурные донесения, которые без разбора бросаются сотрудниками».

Сам зачастую ездивший на охоту в шумной пьяной компании наиболее близких ему Пастаногова и Шамарина, Мальцев на собрании резко обрушился на допросы нетрезвыми следователями. По его словам, в выходные дни «наша столовая превращается в кабачок. Там вы увидите почтенных работников, которые раком ходят, у них стоят батареи пива на столе и под столом» 63. Подчинённые Мальцева также критиковали работу управления, приводя подчас весьма колоритный материал.

В течение всего 1937-1938 чекисты всех подразделений УНКВД жаловались на недостаточное внимание к агентуре и плохое качество последней. В период «особых операций» были проведены массовые аресты по так называемым «выходам», т. е. по выбитым показаниям. Но правила хорошего чекистского тона требовали сопровождать каждый арест солидным агентурным обоснованием, чтобы избежать упрёков во вскрытии только верхушки очередной «повстанческой организации». Старая агентура была арестована заодно с теми, на кого доносила, так как вербовалась преимущественно из «подучётного элемента», который и подлежал массовым изъятиям. Новую приобретали с трудом и формально, работали с ней бестолково.

Например, ведущее подразделение – КРО – за 1938 приобрело всего 35 сексотов, а «подучётного элемента» находилось в разработке лишь 38%. Заместитель Мальцева А. Ровинский, классифицируя негласное пополнение КРО по степени важности, установил, что из 35 завербованных лишь трое агентов, а остальные – заурядные стукачи: «спрашивается, зачем им осведомители? Им нужно иметь исключительно агентов». Седьмой отдел завербовал за год 72 осведомителя и трёх резидентов, но не имел самостоятельных разработок. Начальнику 2-го экономотдела Н.Х. Мелехину 64, где были завербованы 4 осведомителя и один агент, Ровинский указал: «Вам нужно иметь маршрутную агентуру. Ценность вашего работника будет определяться по тому, сколько он имеет маршрутников и как он с ними работает». Тот сокрушённо пожаловался на неработоспособность агентуры, на то, что в разработке находится 40% «наших учётников», а «по жёнам врагов народа мы имеем в проработке не более 5%». Также Мелехин сообщил коллегам, что часто «работники, принимающие агентуру, не могут реализовать в рапорт получаемые ими агентурные сведения», а оперативник С.М. Заяринов 65 недавно «встречал ценного агента на улице, и от этого качество агентурного материала невысокое. Есть факты срыва явок по вине оперуполномоченных… Нет ни одного факта, чтобы работник проверил агента путём направления на [его] проработку /…/ другого агента».

Впрочем, нашёлся у Мелехина и положительный эпизод, когда начальник отделения 2-го ЭКО В.С. Максимкин 66 «завербовал одну заявительницу; в результате правильного её использования вскрыта контрреволюционная группа». Такой же факт имелся и в соседнем отделении. Но вот неосторожная фраза о том, что «привычка сочинения показаний в отсутствие обвиняемых трудно изживается», вызвала резкую реплику Мальцева с требованием внести ясность. Выкручиваясь, Мелехин ответил, что просто «хотел сказать, [что] протоколы составлялись по шаблону» и такими же шаблонами были вопросы следователей 67.

Во всех отделах не изучались на предмет надёжности новые агенты, а в формулярах, заведённых на учитываемый контингент, содержалось обычно не более 1-2 агентурных сводок, что свидетельствовало, по мнению начальства, о формальности работы оперативников.

Современный официальный источник свидетельствует, что в описываемое время в Новосибирске была вскрыта агентура японской разведки и действовала германская (о ликвидации агентуры последней сведений нет). Вплоть до начала 1938 в Новосибирске, благодаря наличию германского и японского консульств, действительно имелись условия для работы разведслужб этих стран под дипломатическим прикрытием. Для слежки за автомобилем японского консульства в 1935 за Особым отделом СибВО была закреплена отдельная легковая автомашина. В 1937 новосибирские чекисты задержали одного из сотрудников германского консульства – В. Г. Кремера (по кличке «Спортсмен») и, прежде чем выслать, добились от него показаний о связи ряда руководящих работников области с немецкой разведкой.

В декабре 1937 секретарь обкома И. Алексеев сообщал Сталину и Ежову, что германский консул Г. Гросскопф якобы создал на территории области подпольную фашистскую организацию (1644 арестованных!) и попутно руководил работой 42 резидентур немецкой разведки. Японское консульство (упразднённое заодно с немецким через месяц) якобы создало 13 «вскрытых» чекистами резидентур, руководивших 123 диверсионными группами, в которые записали бывших работников КВЖД 68.

Вряд ли за этими внушительными цифрами стояло сколько-нибудь реальное содержание. О слабости наружного наблюдения за немецкими дипломатами в феврале 1938 говорили сами чекисты, сетуя на то, что «разведывательный аппарат почти весь расконспирирован». В результате секретарь германского консульства «некий "К" /…/ буквально знал каждого разведчика, ходил мимо них, снимал головной убор и кланялся, приговаривая, что "можете сегодня за мной не ходить, т. к. я идти сегодня никуда не намерен"» 69. По всей вероятности, иностранная разведка имела подробные сведения о гигантских заводах по производству снарядов и истребителей в Новосибирске, порохов и отравляющих веществ – в Кемерове.

В начале ноября 1938 в Новосибирск – снимать с должности первого секретаря обкома И.И. Алексеева – прибыл член КПК при ЦК ВКП(б) М.Ф. Шкирятов. Хотя начальство и запретило чекистам упоминать в разговоре с ним о «несвойственных методах следствия», судьба и Алексеева, и Мальцева была уже решена. Провал следствия по делу М. Ишова, которого не удалось сломать ни в Новосибирске, ни в Москве, также, по-видимому, способствовал аресту Мальцева, последовавшему в конце января 1939. Однако заместитель Мальцева – Ровинский и все остальные руководители УНКВД остались на местах. Они всемерно тормозили работу прокуратуры области, начавшей массовую проверку следственных дел. Заметая следы, Ровинский изъял из Облсуда ещё не рассмотренные там 56 дел, которые были в УНКВД либо прекращены совсем, либо с политических статей переквалифицированы на другие 70.

Весной 1939 Ровинского откомандировали в систему Дальлага, ещё раньше туда отправили начальника Томского горотдела Овчинникова. В феврале-мае прошли массовые увольнения чекистов из органов. Из начальников отделов были изгнаны (часто с исключением из партии) Пастаногов, Дымнов, Баталин, начальник отдела кадров Н.С. Кравчинский 71, особоуполномоченный М.А. Иванов. Узнав о возбуждении против него уголовного дела, застрелился Мелехин. Распрощались с органами начальники отделений КРО Качуровский и А.В. Малозовский, бывший парторг Н. Терентьев 72, один из руководителей СПО М.И. Носов, начальник КРО в Томске А.А. Романов, начальник Тегульдетского РО НКВД Н.Т. Большаков 73 и немало других. Позже Пастаногов, Овчинников и Романов были осуждёны. Были арестованы также: работник КРО УНКВД П.Т. Трубецкой, начальник Парабельского РО Артюх, Туганского РО – Я.Ф. Адуев, Коченевского – Салов, начальник Асиновского РОМ – С.И. Софроненко. В это же время (или несколькими месяцами ранее) были осуждёны начальники городских и районных отделов НКВД И.А. Попов (Александровское), С.И. Мельников 74 (Мошково), Лихачевский (Кyйбышев).

Под судом оказалось и немалое количество других начальников и оперуполномоченных, впрочем, получивших зачастую вполне умеренные сроки. В самом конце 1939 дошла очередь и до замначальника Особого отдела СибВО B.T. Eгopoвa 75.

В начале февраля 1939 областное управление НКВД возглавили бывшие партийные работники Г.И. Кудрявцев и Ф.М. Медведев 76. Особый отдел возглавил майор ГБ А. П. Можин, СПО – И. Почкай, Отдел кадров – А. С. Киселёв, Водный отдел – А. Д. Белкин, 1-й спецотдел (бывший Учётно-архивный) – В. С. Судаков, Транспортный – В. Е. Киселевич 77. И только Отдел контрразведки остался за его прежним начальником Ф. Н. Ивановым 78.

Новое начальство не особенно долго занималось очисткой кадров от «наиболее скомпрометировавших себя работников». Да и их старались увольнять не за фальсификацию дел, а за пьянство (А. Баталин, В. Егоров), «зажим критики» (А. Малозовский) и т. п. Например, 5 мая 1939 обком утвердил решение УНКВД о переводе в запас одного из крупных томских чекистов Г. И. Горбенко 79. Поводом послужил донос о наличии у его жены (на беду, дочери священника) арестованного двоюродного брата, а также встреча нового 1938 года, где Горбенко «танцевал и гулял с агентом "Фиалка", чем способствовал расконспирации агентуры» 80.

В аппарате Сиблага появились бывшие крупные работники НКВД, переведённые туда из других регионов «на исправление». Отдел кадров Сиблага возглавил бывший начальник СПО НКВД Татарии (и будущий глава КГБ Латвии) Я. Я. Веверс 81, Оперативно-чекистский отдел – крупный украинский чекист Е. Г. Сквирский, управление Томасинлага – бывший начальник Таганрогского ГО НКВД Ф. И. Автономов, по иронии судьбы занимавший пост начальника СПО в Татарии до Веверса… В систему лагерей были переправлены и многие сибиряки: работник КРО УНКВД О. Ю. Эденберг 82 оказался на заурядной должности в колонии «Чекист», начальник Правобережного РО НКВД в Кемерове И. Т. Ягодкин дорос к началу войны до начальника Тайгинского отделения УИТЛК, начальнику Чистоозерного РО М. Ф. Матросову доверили руководство тюрьмой в г. Барабинске.

Новый начальник УНКВД Кудрявцев хоть и не был кадровым чекистом, но быстро сыскную науку усвоил и всё так же требовал от подчинённых «вскрывать остатки недобитого правотроцкистского подполья». Попутно он старался, чтобы настырная прокуратура во главе с А.В. Захаровым поменьше занималась делами 1937-1938. Туда за 1939 поступили 31473 жалобы от осуждённыx «тройкой» и Особым совещанием при НКВД СССР. Чекисты просто не высылали в Отдел по спецделам запрашиваемые материалы, а к январю 1940 якобы не могли отыскать дел на более чем 400 осуждённых. За 1939 прокуратура опротестовала решения «троек» и ОСО по 179 делам, а 771 дело направила на доследование. Несмотря на установленный Берией 10-дневный срок для рассмотрения подобных дел, они лежали у чекистов без движения месяцами.

За 1939 прокуратура области дала санкцию на арест по 58-й статье в отношении 126 человек (из них 81 был арестован на территории современной Томской области, до 1944 входившей в состав Новосибирской), в том числе в первом квартале было арестовано 9 человек. Подавляющее большинство дел 1939 касалось обвинений в антисоветской агитации (на 105 чел.). Та же тенденция сохранилась в 1940: за первые пять месяцев было дано 75 санкций, в том числе 63 – по ст. 58 п. I0. За это же время было опротестовано 402 дела, а 850 – отправлено на проверку в УНКВД. Но и количество дел, которые чекисты «не могли отыскать» в своём архиве, стремительно росло: к маю 1940 их было уже 815. Из 225 запросов, направленных в УНКВД в начале года, к маю в прокуратуре были получены лишь несколько ответов. В горотделах Томска и Кемерова (их возглавляли Я.А. Пасынков и В.Г. Трындин 83) не были доследованы даже те дела, «где были специальные предложения прокурора СССР по заданиям ЦК ВКП(б)». Приводя в докладе секретарю обкома Г.Н. Пуговкину многочисленные факты фабрикации дел, по которым были расстреляны по 40-70 человек, прокурор Захаров просил поставить в обкоме вопрос «хотя бы о партийной ответственности лиц, создавших эти возмутительные дела» 84.

В упреждение возможных мер обкома у Кудрявцева были предусмотрены встречные ходы: либо временно перевести следователя на нижестоящую должность (как А. Шамарина), либо откомандировать его в другой регион. Так убыл на Западную Украину начальник Колыванского РО И.В. Захаров, а начальник отделения ДТО Л.А. Малинин 85 уехал в Киев, на пост начальника ДТО НКВД Юго-Западной железной дороги (три года спустя он с триумфом вернется в Новосибирск, став очередным руководителем областного УНКВД).