Каково влияние интервенции иностранцев на ход русской революции, и какие слагаемые входили в людской состав этой чужеземной и инородной силы? Так как обвинение в помощи большевикам при захвате ими власти выдвигалось только против русских, то есть великороссов, я вынужден в состав этой чужеземной и инородной силы включить и представителей национальных меньшинств. Считаю такое деление совершенно бессмысленным, но упорство и злостность обвинений заставляет меня решиться на этот шаг. Нерусские силы, участвовавшие на стороне красных в захвате власти в октябрьские дни и в удержании ее во время гражданской войны, можно условно разделить на три группы: военнопленные, национальные меньшинства и наемники. Во время и после октябрьского переворота военнопленные по разным причинам были заинтересованы в поддержке советской власти. Они стали ее опорой, прикрытием, за которым большевики налаживали свой аппарат владычества, и, до некоторой степени, стержнем, вокруг которого, главным образом, в провинции, шло накопление советских военных сил. Особенно много военнопленных было в Сибири. По словам Масарика (лето 1918 г.), чехословацкие легионеры были убеждены, что «воюют собственно против Германии и Австрии», «во всех сообщениях указывалось на участие немецких и венгерских полков в большевистских отрядах». Пленные руководствовались, несомненно, различными побуждениями, в рассмотрение которых я здесь не могу входить. Не все они были преступниками, не все были и наемниками. Часть их действовала по приказам германского генерального штаба. Так С.П. Мельгунов считает правдоподобными упорные слухи о том, что при захвате власти в Москве красную артиллерию обслуживали немцы. Отряды, в которые военнопленные были объединены, так и назывались интернациональными. Из их же среды наполнялись кадры чека. После окончания первой мировой войны пленные, не все, конечно, вернулись на родину, многие с целью произвести переворот и у себя. Венгерская революция была подготовлена в России. Оставшиеся, а количество их было не малым, пополнили ряды наемников, если они еще не были на положении таковых. С.П. Мельгунов, ссылаясь на советские источники, отмечает, что уже в декабре 1917 г. на делегатском собрании военнопленных присутствовало 200 человек от 20.000 организованных интернационалистов. В апреле 1918 г. в одном только московском округе их насчитывалось 60.000. А на первом съезде военнопленных присутствует 400 человек, представляющих формально 500.000. Конечно, не все они участвовали активно в защите и укреплении советской власти, а только часть их, хотя и не малая, но уже одно наличие такой мощной организации, заинтересованной в сохранении большевистской диктатуры, не могло не влиять на решения и действия тех, кто эту диктатуру пытался свергнуть. «Краткая история гражданской войны в СССР» сообщает, что в интернациональные формирования и соединения входили поляки, чехословаки, венгры, сербы, болгары, румыны, немцы, австрийцы, корейцы и китайцы. Военные части из национальных меньшинств формировались по национальному же признаку. Наиболее крупными были формирования из украинцев, белорусов, латышей и эстонцев. В советских и зарубежных источниках находим упоминания о полках и батальонах литовских, башкирских, татарских, мусульманских (очевидно сводных) и так далее.Состав наемников был пестр. Сюда входили интернационалисты из военнопленных, китайцы, латыши и эстонцы. Это была основа корпуса наемников. Если можно и предположить, что в начале революции латышские стрелковые полки поддержали большевиков по идейным соображениям, то позже, особенно после неудачи с советизацией Прибалтики, эстонские и латышские формирования, пополнившиеся за время пребывания на родной земле, по логике событий, соскользнули на положение наемников. Участие наемников в военных действиях на всех фронтах гражданской войны не исчерпывает их деятельность. Из наемников, главным образом, комплектовались карательные и заградительные отряды, которые усмиряли крестьянские и рабочие восстания и «подогревали с тыла пулеметами дух красных воинов», из них же набирались кадры чека. «… вся администрация (чека Ю.С.), - пишет член партии левых с.-р. Александра Измайлович, - почти сплошь латыши. Этот революционный когда-то народ теперь специализировался на отхожем промысле шпионства, тюремной охраны, провокации и палачества». «Происходивший суд бросил яркий свет, - сообщает член той же партии Л. Вершинин, - на все ужасы, творимые в интернациональных наемных отрядах Красной армии…» «Особенно мне запомнился начальник интернационального полка – мадьярский офицер – с красивым, тонким, бледным, почти восковым лицом. Мы несколько раз говорили с ним по-немецки, и он все удивлялся жестокости нашей революции... на суде выяснилось, что в полку, которым командовал он, допускались при его потворстве и прямом участии такие невероятные жестокости, перед которыми бледнело многое из того, что принято называть ужасным». Иностранцы склонны, так же удивляться и приписывать жестокости и зверства гражданской войны специфическим чертам русского характера. Каково было количество иностранцев, принявших участие в гражданской войне на стороне большевиков? Неоспоримые цифры мы имеем только для двух национальностей. К началу октябрьского переворота 40.000 латышских стрелков вынесли резолюцию о поддержке большевиков. Сюда следует прибавить несколько тысяч латышей, «занятых» в чека. И количество их постоянно пополнялось. Бюллетень левых с.-р. отмечает «В Москву из Латвии в В.Ч.К. едут, как в Америку, на разживу». К лету 1918 г. на красную сторону перешло 12.000 чехословаков. О численности остальных национальностей приходится догадываться по косвенным данным. Мне кажется, что венгров, немцев, китайцев, украинцев и эстонцев следует считать десятками тысяч. Вклад остальных национальностей меньше. К лету 1918 г. большевики ввели воинскую повинность. К осени того же года переорганизация Красной армии была в общих чертах закончена. Была создана система мобилизации и воинского обучения. В армию начали вливаться новые пополнения, и она стала, быстро расти. Но к лету 1918 г. Красная армия, комплектовавшаяся по добровольному признаку, насчитывала, включая и партизанские отряды, всего 450 тысяч человек. Н.А. Цуриков к началу 1919 г. для всех белых фронтов называет цифру в 225.000 бойцов. Одни лишь эти данные указывают на огромную роль отрядов военнопленных и наемников в гражданской войне. Значение этой роли увеличивалось и вынужденными боевыми качествами иностранных отрядов. Интернационалисты знали, что на пощаду им рассчитывать не приходится. Чехи, например, пленных вообще не брали, а расстреливали их, особенно если это были мадьяры. (Еще одно доказательство того, что жестокости гражданской войны являются результатом специфических черт русского характера). Таким образом, стойкость и преданность иностранцев, как военнопленных, так и наемников была большевикам обеспечена. И они это доказали неоднократно. Для охраны Смольного, где разместились центральные органы партии и правительство, где находился и Ленин, был создан сводный батальон латышских стрелков. Ленин не доверял революционному Петроградскому гарнизону. М. Вишняк передает свидетельство Троцкого: «Ленин настаивал и настоял на вызове в Петроград ко дню открытия Учредительного Собрания латышских стрелков, ибо «русский мужик может колебнуться в случае чего, - тут нужна пролетарская решимость». Роль латышских стрелков в день разгона Учредительного Собрания достаточно известна. Восстание на Волге, организованное Савинковым и начатое 6 июля 1918 г., было подавлено при помощи интернациональных частей из мадьяр, австрийцев, немцев, латышей и китайцев. 428 участников восстания, сдавшихся в Ярославле сохранявшей нейтралитет «германской комиссии военнопленных», были переданы последней большевикам и расстреляны. К подавлению этого восстания относится рассказ немецкого офицера о том, какими прекрасными точками прицела при артиллерийской стрельбе служили колокольни старинных церквей Ярославля и сколько их «удалось» сбить. Одновременно началось восстание левых с.-р. в Москве. Несмотря на его неподготовленность, легкомыслие и внутреннюю слабость, большевики оказались неспособны, справиться с ним своими, т.е. русскими силами. Они справедливо сомневались в верности, преданности и послушании рабочих дружин и отрядов красной гвардии, находившихся в столицах. Вопреки официальной версии, восстание было подавлено латышскими стрелками полковника Вацетиса и интернационалистами Бэла Куна. Даже «восстание» Муравьева было ликвидировано латышами, к которым этот командующий Восточным фронтом из левых с.-р. попал в плен. 7 августа 1918 г. белыми частями тогда еще полковника В. Каппеля была взята Казань. Троцкий, прибывший на Восточный фронт в Свияжек, описывает полное разложение красных войск. Даже свежие, не бывшие еще в деле пополнения уже при разгрузке заражались чувством безнадежности и теряли боевой дух. «Вся моя сволочь разбегается», - ответил на требование о помощи одного из своих коллег будущий маршал Тухачевский.

Боеспособность сохранили, пожалуй, только черноморские и балтийские матросы Волжской военной флотилии под командой матроса Маркина и мичмана Раскольникова. Фронт же держали полки латышских стрелков, и под их прикрытием Троцкий принялся за спешную реорганизацию, укрепление и поднятие революционной сознательности грозившего разбежаться войска. Главком Восточного фронта остался тот же Вацетис, уже отличившийся при подавлении восстания левых с.-р. Командующими двух армий на пяти, действовавших на фронте, были поставлены латыши: 3-ей – Берзин, 5-ой, находившейся на самом ответственном участке фронта, против Казани, - Славен. Политкомиссаром при Тухачевском, стоявшем во главе 1-ой армии, оказался тоже латыш – Калнин. Так разрешен был ряд кризисов одного из самых опасных периодов существования большевистской власти. Поддержка и спасение были принесены нерусскими силами. Следует упомянуть о том, что Туркестан был захвачен большевиками при содействии военнопленных немцев и мадьяр, в большом количестве поселенных там. Что в неудачной попытке советизации Прибалтики далеко не последнюю роль играли военные формирования из прибалтийцев же, причем большевикам удалось поднять восстания в тылу своих противников. Что и Белоруссия, и Украина были заняты для большевиков главным образом белорусскими и украинскими частями. Осенью 1919 г. части Белой Армии заняли Орел и подходили к Туле. Для отпора им была создана ударная группа в составе Латышской стрелковой дивизии, бригады Червонных казаков и бригады Павлова. Уполномоченным Реввоенсовета при ударной группе был Орджоникидзе. Рядом с ударной группой выступала Эстонская дивизия, один из полков которой одновременно брал Курск. В приказе командующего Южным фронтом от 28 октября 1919 г. говорилось: «За стойкость и мужество, проявленные бойцами и командным составом латдивизии и бригады Червонного казачества в жестоких боях за Орел и Кромы, объявляем братскую благодарность… Егоров, Сталин». Так, опять, в критический для своего существования момент, большевистская власть получила спасение из не-русских рук. Высокая, почетная и ответственная миссия – очистить Крым после оставления его Белой Армией была поручена Бэла Куну и его испытанным сотрудникам. Зверски истреблены были многие десятки тысяч. Как ни велики были заслуги интернационалистов, военнопленных и наемников, перед большевистской властью на внешних фронтах гражданской войны, их заслуги на внутренних фронтах были, пожалуй, еще больше. Упоминаниями о них, как карательных и заградительных («заграбительных») отрядах, как чекистах и палачах, пестрят страницы всех воспоминаний, всех исторических работ о гражданской войне, советских и эмигрантских. Сильные и сплоченные благодаря своей инородности и ненависти к ним населения, спаянные одной судьбой с советской властью, падение которой означало для них возмездие и бесславный конец, они являли собой грозную силу, готовую на все, и удельный вес ее в ходе русской революции трудно преувеличить. Если большевикам приходилось как-то считаться с настроениями, желаниями и планами военнопленных, пользовавшихся защитой своих правительств, то интернациональные наемники являлись покорными и послушными исполнителями приказов своих господ. Имея их на своей стороне, большевики могли быть спокойны за свой тыл. Не было преступления, которое остановило бы эту нелюдь. И масштаб преступлений их не пугал, - чем больше, тем прибыльнее. Для проведения террора нужны были исполнители. Этих исполнителей было много. И число их увеличивалось и большевистской пропагандой ненависти, и атмосферой гражданской войны, и сознанием вседозволенности и безнаказанности, и использованием советской властью уголовных преступников. Но и убийства, даже бессудные, требуют времени и физических усилий со стороны палачей, тем более что иногда, в целях экономии боевых припасов и по другим причинам, им приходилось вешать, топить, сжигать, зарубить шашками или применять пытки. Но террор – это не только убийства, а совокупность мер и действий, имеющих целью влиять устрашающе на население. Аппарат террора требовал немалого количества людей. Нужно было арестовывать, хватать заложников, держать их до расстрела в тюрьмах, допрашивать, демонстрировать силу, подавляющую волю к сопротивлению, а когда сопротивление выходило все же наружу, сокрушать его, нужно было иметь достаточную прослойку в армии, чтобы заставить ее воевать. И невольно возникает вопрос: не будь чужеземной нелюди, с ее «пролетарской решимостью», с ее «презрением к стране и народу, холодной, страшной жестокостью и садизмом», нашлось ли бы в ту эпоху в России достаточное количество исполнителей, чтобы достичь «небывалого размаха убийств со стороны правящих кругов»?… Кто-то сказал про Робеспьера, когда тот был еще неизвестным аррасским адвокатом: «он не только умеет говорить, он еще и верит в то, что говорит. Это страшный человек». Человеком такого типа, кажется, был и Ленин. Идеей, в которую он верил и которой служил всю свою жизнь, была мировая революция, совершенная во благо угнетенных и обездоленных рабочих масс. Но Ленин был непоколебимо убежден в том, что добиться этой революции может только организация профессиональных революционеров, объединенных общей целью, подчиняющихся единой воле и связанных строгой дисциплиной. Такая группа подготовленных и целеустремленных деятелей лучше масс знает, что массам требуется, к каким целям нужно стремиться и какими методами и путями для достижения этих целей пользоваться, а массы должны слепо следовать за организованной единой волей, пока не сделают последний скачок в «царство свободы». Напрасно, мне кажется, ищут объяснения этого тоталитарного учения в русской, монгольской, немецкой, еврейской крови Ленина, напрасно усматривают его истоки в русском или византийском самодержавии, считают его своего рода наследием военной или чиновнической Российской Империи. С таким же успехом можно объяснять это учение и видеть его истоки в инквизиции, в иезуитском ордене, в догмате Кальвина о предопределении и т.д. Возможно, что эти факторы и сыграли свою роль. Но было влияние, по-моему, весьма не малое, и от обратного. Ленин чувствовал огромную потенциальную силу интернационализма и видел, что и форма и содержание Второго Интернационала ни в какой степени не отвечают идее интернационализма, сводят, ее на нет, и фактически предают ее. Желание вождей Второго Интернационала, во что бы то ни стало сохранить внешнее, показное, формальное единство привело к полному пренебрежению доктриной. В конце концов, Второй Интернационал стал соединением отдельных национальных социалистических партий, отражавших интересы и чаяния своего национального рабочего класса и обнаруживавших непримиримые расхождения как внутри себя, так и между собой. У Второго Интернационала не было ни единой доктрины, ни единой цели, ни единых методов. Держали его вместе только утерявшая конкретное содержание фразеология и общие расплывчатые идеи. Его решения не связывали его членов. Это был скорее международный совещательный орган или клуб для обмена мнениями, чем боевая организация пролетариата. Победить капитализм, изменить насильственно все существующие социальные отношения, т.е. произвести мировую революцию, добиться диктатуры рабочего класса при его посредстве не представлялось возможности. Ленин обвинял Второй Интернационал в соглашательстве и предательстве интересов рабочего класса, - пролетариата, не имеющего отечества. Со своей, - интернациональной, марксистской, - точки зрения он был прав. В 1914 г. национальные социалистические партии голосовали за военные бюджеты своих буржуазных правительств и дали этим исчерпывающее доказательство того, что Второй Интернационал был интернационалом по вывеске, но не по содержанию и даже не по форме. Значительно позже к тому же выводу пришли и с.-д. Меньшевики. 20 апреля 1920 г. на заседании пленума Московского Совета Рабочих и Красноармейских депутатов Мартов огласил резолюцию ЦК партии с.-д. Меньшевиков от 10 марта 1920 г. о выходе из Второго Интернационала. Пункт третий резолюции гласит: «Этому II Интернационалу был нанесен изнутри смертельный удар тем фактом, что в переломный момент объявления мировой войны руководящие партии сошли с позиций классовой войны на почву политики социального мира». Заслуга Ленина (или несчастье человечества) в том, что он рано понял бессилие Второго Интернационала (как и всякой нормальной политической партии) и неприменимость его для осуществления мировой революции и заветов Маркса… Национальную политику большевиков можно правильно понять только как производную их высших ценностей – мировой революции, интернационализма и единства партии. Основы единства партии были заложены Лениным на II и III съездах партии в 1903 и 1905 годах. На втором съезде было также провозглашено право народов на самоопределение. Третий съезд постановил подготовить объединение всех с.-д. Партий (и русских и национальных), т.е. захватить руководство всем с.-д. Сектором. Право народов на самоопределение Ленин подтверждал неоднократно. Каждое, важное значение он придавал национальному вопросу, можно усмотреть на того, что в августе 1917 г. партия выпустила 14 периодических изданий на языках национальных меньшинств, при 27 на русском, и что право народов на самоопределение было декретировано советским правительством уже через неделю после октябрьского переворота. Политика Ленина в национальном вопросе полностью оправдала себя во время гражданской войны. Она привлекла в большевистский лагерь созвучные ему силы не-русских народов и нейтрализовала враждебные. К концу гражданской войны создалось сложное положение. Надежды на мировую революцию через Европу не оправдались – европейский пролетариат не пошел за большевиками. Авангард революции в составе крайне-левых социалистов Европы и военнопленных центральных держав, пропаганду среди которых большевики начали еще до октября, оказался недостаточно вирулентным. По разным причинам единство партии расшаталось. Возникли оппозиционные группы. Некоторые из них высказывались за приоритет производителя над партийцем, против подавления государственного и профсоюзного аппарата партийным и даже – о кощунство! – против ц3ентрализма, т.е. самой основы партии, и ее дисциплины. «Партию била лихорадка». Национальные и сепаратистские настроения, на которые пытались опереться, раздувая их до шовинистического накала, правительства новых государственных образований, - Винниченко и Петлюра на Украине, Сулькевич в Крыму, хан Хойский в Азербайджане, социал-демократы в Грузии и т.д. – не исчезли. Они разделялись в партии теми ее членами, которых Ленин назвал социал-националами, и которые позже получили кличку национал-уклонистов. Русские национальные настроения открыто внутри партии не проявлялись. Этому мешал интернационализм партии, постоянные выступления Ленина против великодержавного шовинизма, его подчеркнутая благосклонность по отношению к национальным меньшинствам и не менее, подчеркнутое пренебрежение интересами России и русского народа («мне наплевать на Россию…»; «если только 10 процентов русского народа доживут до мировой революции…»; «похабный» Брест-Литовский мир; мирные договоры с Польшей и Балтийскими государствами и т.д.) С другой стороны, русские национальные настроения получили свое яркое выражение в Белых Армиях. Их невозможно было высказывать и защищать, не рискуя впасть в ересь и в противоречие с линией партии. Но эти настроения существовали и находили себе выход в других формах. А русские имели тогда в партии абсолютное большинство, да и аппарат партии, в силу принципа централизма и по языковым причинам, комплектовался главным образом из русских… Угрозой единства партии являлась, кроме оппозиционных групп, центробежные силы не-русских народов, которые проявляли себя в сепаратистских и шовинистических настроениях. Некоторые не-русские партийцы подпали под власть этих настроений. Сохраняя лояльность к партии, они, тем не менее, тяготились опекой центра и не прочь были ослабить свою от него зависимость и по партийной и по государственной линии, или, по крайней мере, эту зависимость не укреплять, а сохранить и узаконить автономно, создавшеюся в результате гражданской войны. Примириться с этим положением означало утерять единственное возможное средство для устроения мировой революции – единую дисциплрованную, монолитную партию, движимую единой волею. Но здесь два основных догмата партии – интернационализм и единство – обнаружили свое внутреннее противоречие. И хотя в 1919 г. на VIII съезде была принята резолюция о «единой централизованной коммунистической партии с единым ЦК», об обязательности решений РКП «для всех частей партии, независимо от их национального состава» и о приравнении в правах ЦК национальных партий к областным комитетам партии и полном их подчинении ЦК РКП, - борьба за восстановление единства должна была проводиться с особой осторожностью. К концу гражданской войны увяли надежды на близкую мировую революцию. Тем необходимее было сохранить Россию, как материальную базу коммунизма, и усиливать ее в предвидении будущих возможностей. Эта задача требовала наложения нормальных отношений с внешним миром, потому что только оттуда могла придти помощь для восстановления разрушенного хозяйства страны. Эта помощь могла быть дана лишь после устранения некоторых препятствий. Одним из них было революционное рвение Коминтерна. В ближайшем будущем предстояло провести на III конгрессе этого учреждения уже заготовленную резолюцию о «стабилизации капитализма», об «опасности изоляции коммунистического авангарда от масс», о «развертывания всесторонней длительной работы компартий в массах», ту резолюцию, которую на IV конгрессе Ленин назвал прекрасной, но слишком русской, потому что в ней мы (т.е. ВКПб) не сумели сделать русский опыт приемлемым и понятным для иностранцев. Иначе говоря, не сумели доказать иностранцам, почему невозможно обойтись без «компромисса с буржуазными правительствами и некоторых уступок иностранным капиталистам» и почему подрывная работа Коминтерна, должна быть принесена в жертву сохранению и укреплению материальной базы мирового коммунизма. Эта резолюция, как Ленин и предвидел, вызвала разочарование среди иностранных коммунистов… К тому же, третий догмат партии – мировая революция – воплотился теперь, вопреки всем марксистским законам, в эсхатологическое ожидание пробуждения и выступления Востока, миллионов Азии, угнетенных колониальных народов. Трасса дороги на Париж, Берлин и Лондон была спроектирована через Пекин. Поэтому, как писал позже Ленин, «было бы непростительным оппортунизмом, если бы мы.. подрывали свой авторитет среди него (Востока. Ю.С.) малейшей хотя бы грубостью и несправедливостью по отношению к нашим собственным инородцам». Восстания и в центре, и на окраинах, находившие широкий отклик и поддержку у населения русского и не-русского, грозили самому существованию большевистской власти. В такой сложной и опасной обстановке, с мятежными матросами в Кронштадте и ширящимися восстанием крестьян Антонова в сердце Великороссии, собрался Х съезд партии – съезд великого обмана. На этом съезде Ленин пошел как будто на существенные уступки. Был введен НЭП сначала для сельского хозяйства, позже для торговли и промышленности. НЭП оказался рассчитанным и обдуманным обманом. Он не был закреплен, легализирован, не стал органической частью системы, не стал правом, а остался лишь послаблением, усту4пкой милостью, которую при первой возможностью можно было (и нужно было) взять обратно. Но он дал партии передышку, позволил ей накопить силы для позднейшего уничтожения остатков и пережитков капитализма и расправы с народом. Объявленный слишком поздно, он не пре6дотвратил голода 1921-1922 годов, унесшего несколько миллионов жизней. Он не замирил страну, продолжавшую волноваться до конца 1922 года, но ослабил противобольшевистские настроения и уменьшил напряженность. Он обманул «заграницу», которая, к слову сказать, хотела быть обманутой, сделал возможным заключение торговых договоров и привлек концессиями и другими приманками иностранные капиталы. Съезд не посягнул на внутреннюю независимость советских и автономных республик по государственной, т.е. советской линии и наметил общие принципы национальной политики, которые вскоре вылились в коренизацию государственного их аппарата и в насильственное внедрение национальных языков господствовавших народностей в этих республиках. Но и национальная политика большевиков, и показная независимость союзных республик оказались обманом. Съездом была принята резолюция о единстве партии с осуждением фракционности. Для осуществления единства и строгой дисциплины внутри партии, ЦК получил право исключать из партии не только рядовых партийцев, но даже членов самого ЦК (эта часть резолюции была опубликована не сразу; Ленин спрятал камень за пазуху, через полтора года его оттуда извлек Сталин). Партия оказалась в подчинении у аппарата или, вернее, у того, кто аппаратом владел. Независимые по советской линии наркомы, русские и не-русские, по партийной линии оказывались простыми пешками, лишенными своей воли. Этим же решением были аннулированы, не успев осуществиться, и партийная демократия, и право групповой полемики, признанное тем же съездом, и резолюция о профсоюзах. Наиболее потерпевшей стороной вышел из Х съезда русский, т.е. великорусский народ. Возникновение недоверия между народами России – дело большевиков. До захвата ими власти никто не боялся ни русского империализма, ни русского шовинизма, и никто о них не говорил. После Октября, в целях самосохранения, правительства новых государственных образований объявили большевизм внутренним русским делом, поспешили провозгласить свою независимость и отделиться от России. А в виде предохранительной прививки от заразы большевизмом ввели в организм своих государств изрядную дозу шовинизма. Результаты получились неожиданные. Прививка пошла на пользу только большевикам. Шовинизм ничего не спас, от заразы не предохранил, а скорее ослабил сопротивляемость организма. Большевики же, воспользовавшись бродившим в крови ядом и увеличив его дозу, углубили отчуждение и разлад между русским и другими народами России. Десятый съезд партии главной, так сказать основной опасностью признал великодержавный шовинизм. Через два года ХII съезд поставил точки над “I” и слово «великодержавный» заменил словом «великорусский». Тогда же была создана и снабжена соответственной терминологией система доказательства великорусской вины перед не-русскими народами, система, которая опровергается самым ходом русской революции… Отныне стало опасно не только защищать интересы русского народа, но даже и говорить о них. Русским меньшинствам в союзных и автономных республиках стало невозможно защищаться от административно-полицейского произвола. Ущемление «москаля» и русского языка, начатое правительствами новых государственных образований, продолжалось и усиливалось. Но и на своей собственной территории – великоросс не чувствовал себя полноценным. Немногого требовалось, чтобы быть обвиненным в великодержавном шовинизме и последствиями в виде соответствующих статей уголовного кодекса РСФСР, до расстрела включительно. Даже слова Россия и русский попали в разряд запретных слов. Слово «хохол» исчезло из русского языка, слово «кацап» осталось. Мысль Ленина о том, что формального равенства недостаточно, «нужно возместить обращением и уступками по отношению к инородцу то недоверие, ту подозрительность, те обиды, которые были нанесены «, стала одним из главных элементов, направлявших национальную политику большевиков… Ленин добился своих целей. Национальные силы не-русских народов, опасные при тогдашнем положении и для единства партии, и для единства советской империи, были не только нейтрализованы, но и стали на длительный период времени опорой большевистского могущества… Престиж и влияние большевиков на колониальные народы, на «миллионы Азии», значительно возросли. Запад рукоплескал «великодушной расовой политике советской власти», так же мало ее, понимая, как и теперь, когда он клеймит за нее же русский народ.  В рождественском наступлении русской армии в первой мировой войне в 1916 г. от Риги на Елгаву участвовали 3-я Сибирская стрелковая дивизия и две Латышские бригады (8 полков). В первой атаке (23 декабря) первый удар нанесли сибирцы и 2-я Латышская бригада. Были прорваны три укрепленные линии. 25 декабря была окружена и взята штурмом т.н. Пулеметная горка. Сибирцы наступали на нее с севера, 2-я Латышская бригада – с юга. Других успехов достигнуто не было. На долю 1-й Латышской бригады выпала защита уже занятых 2-й Латышской бригадой позиций. 5-й Земгальский полк под командованием полковника Иоакима (Юкумса) Вациетиса входил во 20ю Латышскую бригаду. Полковник И. Вациетис сразу после октябрьского переворота был назначен большевиками командиром 2-й Латышской бригады, а в декабре того же года переведен в Минск на должность начальника революционного полевого штаба при «верховном главнокомандующем» прапорщике Крыленке. Немцы начали наступление в Прибалтике (да и везде) 18 февраля 1918 года в полдень. В это время Вациетис уже эвакуировался из Минска в Москву и в Вольмаре быть не мог. Да и Вольмар был занят на второй день наступления. У меня нет данных, сколько было коммунистов среди латышских стрелков, но на Втором съезде латышских стрелков 12-17 мая 1917 года в Риге за революцию, поддерживавшую программу партии большевиков, из 226 делегатов голосовало 194. Эта резолюция выдвигали лозунг «вся власть советам рабочих, солдат и крестьян», была направлена против Временного правительства и утверждала, что «война может быть прекращена лишь революционным путем, борьбой пролетариев всех стран против капиталистов всех стран». В ноябре 1917 года состоялись выборы в Учредительное собрание. В латышских полках за большевиков голосовали 96.5%. В XII армии, в которую входили латышские полки, большевики получили 53.8 процентов. При таких данных подсчитывать коммунистов в латышских полках занятие излишнее. Их было, во всяком случае, больше 200, цифры, которые приводит А. Калниныш. И за Вациетисом к большевикам пошли, больше, значительно больше 3.000. К этой цифре, данной А. Калниньишем, придется приписать, пожалуй, еще один ноль. Как известно, захватив власть, большевики приступили к спешной мобилизации русской армии. Фактически, из всех частей старой армии не были демобилизованы только латышские полки и, по странному стечению обстоятельств, лейб-гвардии Семеновский, в полном составе (он тогда насчитывал всего 500 человек) перешедший в Северо-Западную армию ген. Юденича в 1919 году во время первого наступления на Петроград. Латышские же стрелки постановили не демобилизоваться по собственной инициативе. Решение это было принято на заседании Исколастрела (исполнительного комитета Объединенного совета латышских стрелковых полков) 15 февраля 1918 года, а 1 марта уже были предприняты шаги для перехода всех латышских полков в полном составе в Красную Армию. В это время латышские полки насчитывали около 29 тысяч. Голосование по этому вопросу успели провести только в двух полках. Из 2.600 стрелков 2-го Рижского полка против перехода голосовали только 12 и воздержались 30 стрелков. 6-й Тукумский полк, приблизительно той же численности, только что разогнавший Учредительное Собрание и расстрелявший демонстрацию в его защиту, одобрил это решение единогласно, так же как и латышская рота, охранявшая Ленина в Смольном. Остальные латышские полки проголосовать не успели или не смогли. Находившиеся в Латвии отходили на советскую территорию перед немецкой армией, начавшей наступление 18 февраля. Другие в это время были уже заняты укреплением советской власти в России. 1-й Усть-Двинский латышский полк и один батальон 4-го Видземского полка 22 января 1918 года были направлены на «подавление мятежа» Польского корпуса генерала Давбор-Мусницкого и вели в это время с ним бои. 24 января 1918 года 3-й Курземский латышский полк был послан на «подавление мятежа генерала Каледина» и с конца января вел наступление на Ростов. В наступлении принимали также участие отряд латышских рабочих из Харькова под командованием Гангуса, численностью в 400 человек, и латышский конный отряд Яниса Кришьяна. К середине апреля переформирование латышских полков было закончено и 13 апреля они вошли в Красную армию под названием Латышская стрелковая советская дивизия. Ее начальником был назначен «товарищ Иоаким Иоакимович Вациетис». При Латдивизии в апреле и мае были сформированы дополнительно кавалерийский полк, 6 дивизионов легкой и тяжелой артиллерии, инженерский батальон и батальон связи, а также авиагруппа из двух отрядов. Все эти специальные и вспомогательные части были укомплектованы тоже исключительно латышами. Латышская дивизия, как раньше латышские полки, была самой преданной, доблестной и боеспособной частью Красной армии. Латышей бросали туда, где земля начинала гореть под ногами. В августе 1918 года они спасли положение под Казанью и были там костяком, вокруг которого организовался Восточный фронт. В октябре ухудшаются дела большевиков на юге, и туда, в район станции Поворино, посылают ударную группу из латышских полков. Кроме того, в 1918 году в Москве и в Петрограде неизменно стояло по одному, а то и по два латышских полка. В ноябре 1918 года вся Латышская дивизия направляется на Западный фронт на завоевание Латвии. Несмотря, на понесенные, на Восточном и Южном фронтах тяжелые потери, Латышская дивизия насчитывает в это время свыше 18 тысяч. Она заняла в самое непродолжительное время почти всю Латвию за исключением самого юго-западного кусочка с городом Либавой. В России Латышская дивизия появилась опять в октябре 1919 года. Тогда белые заняли Курск, Орел и находились приблизительно в 300 верстах от Москвы. Из Латышской дивизии, бригады Павлова (состоявшей на две трети из интернационалистов) и бригады червонного казачества была сколочена ударная группа под командованием начдива Латышской Мартусевича. Вся группа насчитывала 14-15 тысяч, из них Латышская дивизия – 9-10 тысяч. Это был последний резерв. Снять эти части с Западного фронта позволило тайно заключенное перемирие с Польшей Пилсудского. Белые потерпели поражение, и начался откат. Приблизительно в это же время шло наступление Северо-Западной армии на Петроград. Туда для спасения положения был направлен в 20-х числах октября 5-й особый латышский полк, бывший 5-й Земгальский, спасший в августе 1918 года положение под Казанью. За эту заслугу он получил почетное красное знамя, название «особый» и был выделен из Латдивизии в самостоятельную боевую единицу. Он насчитывал свыше 2.500 человек. Его удар во фланг белым вызвал их отступление. За бои на Северо-Западном фронте полк получил второе почетное красное знамя. В конце июля 1920 года уже на юге, под Янчекраком, этот полк был окружен частями армии ген. Врангеля и полностью уничтожен вместе с интернациональной бригадой. Кроме тыловых частей, спаслись только несколько десятков пушек, взятых в плен. Латышская дивизия дошла до Харькова и там была остановлена для пополнения. Отдохнувшая и опять доведенная до 10 тысяч, она была брошена в апреле 1920 года на штурм Крыма. Несколько раз она пыталась безуспешно прорвать защитные линии Перекопа, и была совершенно обескровлена. Несколько раньше, в марте, тоже у Перекопа сложила свою голову Эстонская дивизия. Остатки ее были сведены в несколько рот и переданы другим подразделениям, сама же Эстонская дивизия расформирована. Но Латышская дивизия опять была пополнена до 8-9 тысяч и брошена против Русской армии ген. Врангеля, вышедшей в Июне 1920 года из Крыма. Здесь дивизия была опять сильно потрепана, два ее полка (кроме 5-го особого) были уничтожены полностью и после занятия Крыма, от нее осталось немногим больше 1.000 человек. И только при последнем пополнении в Латышскую дивизию были влиты солдаты других национальностей, и то в ограниченном числе. До того Латышская дивизия, кроме ее артиллерийских частей, пополнялась только латышами. Исключения насчитывали единицами. Латышские части Красной армии не ограничивались Латышской дивизией. Кроме нее множество полков, батальонов, рот и отрядов различной численности чисто латышского и смешанного, большей частью с интернационалистами, состава. Они возникали в самых различный городах и областях России. Некоторые влились позже в Латышскую дивизию, многие перешли в ЧОН (часто особого назначения) или чека. Назову только крупнейшие. Латышский кавалерийский полк 11-й Петроградской дивизии, Витебский латышский кавалерийский полк, Пермский и Пензенский конные отряды; пехотные латышские полки: 1-й революционный, 6-й Торошинский, 1-й Либавский, 3-й Курземский (Воронежский), 10-й Саратовский особого назначения, 1-й и 2-й Симбирские (в последних двух латыши были перемешаны с интернационалистами); латышские батальоны и отряды: 1-й Александровский, Уфимский, Архангельский и т.д. Более мелкие латышские отряды не поддаются учету. Очень много их, чисто латышского и смешанного состава было в Сибири. Так Красноярское восстание 1920 года было подавлено Карлисом Петерсоном, основателем чека и комиссаром Латдивизии, повздорившим со Сталиным, бывшим тогда членом реввоенсовета Южного фронта, во время перевода Латышской дивизии с Западного фронта на Южный из-за каких-то мобилизованных. Сталин потребовал его смещения. В воздаяние его чекистских заслуг, Петерсон был переведен на должность главного чекиста в недавно отвоеванный от белых Красноярск со значительным отрядом латышей. Известны в Сибири, в районе Иркутска, на Алтае (восстание Кайгородова), в Якутии, даже в Монголии и т.д. отряды братьев Карлиса и Яниса Некундэ, выступавших под псевдонимами Байкалова и Ивана Жарных, Яниса Строда, Яниса Круминя, П. Рубина, - всех не перечесть. Карлис Некундэ (Байкалов) был во время похода ген. А. Петеляева на Якутск в 1922-23 годах командующим войсками Якутской области. Была даже Владивостокская латышская рота – 150 человек под командованием Августа Берзиня. Но как бы ни были велики заслуги латышских дивизий и отрядов на внешних фронтах гражданской войны, их заслуги на внутреннем фронте были еще значительнее. Не было, кажется ни одного сколько-нибудь значительного восстания, чтобы к подавлению его не приложили руку латышские части. А только в 20 центральных губерниях России вспыхнуло, и было подавлено в 1918 году 245 восстаний. Не было губернии, где бы ни вспыхнуло нескольких восстаний, и где не появились бы латышские карательные отряды, «оставлявшие после себя долгую кошмарную память». Дело в том, что по прибытии в Россию, латышские полки, а позже и дивизия поступили в распоряжение ВЧК. Комиссаром дивизии был назначен один из основателей ВЧК латыш Карлис Петерсон. Когда где-либо начинались волнения, Латышская дивизия получала от ВЧК ордер на посылку отрядов латышских стрелков «для оказания поддержки советской власти». Бывший в то время начдивом Латышской Вациетис пишет об этом так: «Ордера об отсылке латышских частей присылались на мое имя и исходили от помощника председателя Чрезвычайной комиссии Александровича». Вациетис подозревает, что пользуясь своими возможностями, Александрович, сам левый эсер, старался перед восстанием выслать из Москвы как можно больше латышских стрелков, «чтобы, в момент мятежа у большевиков не было надежных воинских частей». Само восстание, - пишет он дальше, - левые эсеры назначили на вечер под Иванов день, когда латыши, согласно обычаю, устраивали традиционный народный праздник за городом. Латышские стрелки выехали за город, и казармы стояли пустыми…» Во время восстания на сторону большевиков встали все латышские части. Это были 1-й, 2-й, и 3-й, 9-й и Образцовый полки Латдивизии, ее же легкий и тяжелый артиллерийские дивизионы, инженерный батальон, батальон связи и кавалерийский полк, вызванный из Павловского Посада (65 км от Москвы) и не успевший подойти. Из нелатышских частей на стороне большевиков были рота курсантов (80 человек) и отряд интернационалистов под командованием Бела Куна (70 человек). На стороне левых эсеров были дружина Попова, матросский отряд, недавно вернувшийся с юга после боев с белыми, и полк Венглинского – всего около 2.500 человек с артиллерией и броневиками. Остальной гарнизон Москвы – 18-20 тысяч – объявил нейтралитет и позже присоединился к победителям. Забавно, что в сборнике документов «Из истории ВЧК» (!958 г.) и в «Очерках истории ВЧК» Софинова (1960 г.) совершенно замалчивается роль латышей в подавлении восстания левых эсеров в Москве. Описывать другие восстания невозможно. Одно только их перечисление займет много страниц. Следует отметить, что лавры в их подавлении с латышами делили Эстонская дивизия и интернациональные части. Но и это не все заслуги латышей перед большевиками. Есть еще одно поприще, может быть, самое страшное из всех, на котором латыши оказали большевикам неоценимые услуги. Это служба в чека.«Только в одной В.Ч.К., - пишет С.П. Мельгунов в книге «Красный террор в России», - непосредственных служащих в 1919 году было более 2.000, из них три четверти латышей. Латыши вообще занимают особое положение в учреждениях Ч.К. Они, служат здесь целыми семьями и являются самыми верными адептами нового коммунистического строя». Это своего рода «чужеземная опричнина» – в Москве Ч.К. называли «вотчиной латышей». Бюллетень левых с.-р. так характеризует эту тягу к Ч.К. со стороны латышских элементов: «В Москву из Латвии в В.Ч.К. едут, как в Америку, на разживу».Р. Иванов-Разумник, в книге «Тюрьмы и ссылки», описывая свое пребывание в «Корабле Смерти» на Лубянке, дает зарисовку такой латышской семьи: «… за столом с бумагами сидела за стаканами чая целая семья чекистов-латышей: седоусый старик, человек средних лет, третий помоложе и мальчишка лет пятнадцати, все в военной форме, с револьверами в кобурах. Это были дед, сын и два внука, как я узнал из их полурусского, полулатышского разговора между собой. Не хватало здесь для полноты коллекции только бабушки и матери в этой почтенной чекистской семье».Бабушка, мать и сестры служили в другом отделе. «Каторжные надзирательницы, пишет левая эсерка А. Измайлович в очерке «Семь недель в В.Ч.К.», описывая обыск после ареста, - должны бы были поучиться у латышки, снимавшей с меня даже рубашку и обшарившей все швы. Никогда ни одна из них не обнаруживала таких способностей». И дальше добавляет: «… вся администрация – почти сплошь латыши. Этот революционный когда-то народ теперь специализировался на отхожем промысле шпионства, тюремной охраны, провокации и палачества».Массовый переезд латышей в Россию подтверждает также доклад латышского представителя на конференции коммунистических организаций оккупированных областей 19-23 октября 1918 года в Москве. «После заключения мира, - сообщил он, - начался массовый отъезд рабочих из Лифляндии, Риги в Россию. Уехали за неимением работы, многие наши товарищи, так что число членов партии сильно уменьшилось.По размаху и масштабу злодеяний зловещие имена Латышей М. Лациса (Судрабса) и Я. Петерса стоят по полному праву рядом с именами поляков Ф. Дзержинского и В. Менжинского и русского М. Кедрова. И даже палач Мага, хвалившийся тем, что он собственноручно расстрелял свыше 10 тысяч человек, был латышом. Должен также отметить, что утверждение А. Калниньша: «Латышские антикоммунисты оказались сильнее красных, и им удалось завоевать независимость для своей родины» – не соответствует действительности. Ни одному прибалтийскому народу не удалось освободиться от красных своими силами. Финляндия была очищена от красных в марте-апреле 1918 года с помощью немецкой дивизии графа Р. фон дер Гольца. При освобождении Эстонии эстонцам помогли финские добровольцы и русский Северный корпус численностью в 3.500 человек, (это был максимум, допущенный эстонским командованием). В Латвии положение оказалось хуже. Латышских частей почти не было. Были сформированы два отряда: северный – полковника Замитаниса, дравшийся в рядах эстонской армии, и южный – под командованием сначала полковника Колпака, потом полковника Балодиса. Ко времени наступления красных в конце 1918 года, каждый из этих отрядов насчитывал по 400-500 человек. Спешно организовался ландвер из балтийских немцев, достигший 3.500-4.000 человек. Были и русские отряды в несколько сот человек. Но все они, конечно, не могли противостоять Латышской дивизии, первоклассной воинской части, по советским данным, насчитывавшей 18.000 бойцов, со своей артиллерией и кавалерией, подкрепленной Особой интернациональной дивизией (4 полка) и Новгородским полком. В самое короткое время была занята почти вся Латвия, за исключением Либавы (Рига пала 2 января 1919 года). Латвийское правительство переехало в Либаву. Путем сложных переговоров с немцами и союзниками и обещаний, позже не выполненных, латвийскому правительству удалось привлечь на свою сторону, а вернее нанять, немецкие части. Это были т.н. Железная дивизия и резервная гвардейская дивизия.Контрнаступление началось уже в феврале, но военные операции, имевшие целью освобождение Риги, развернулись только в первых числах мая. На Ригу наступали немецкая Железная дивизия под командованием майора Бишофа (4-6 тысяч), немецкая же резервная гвардейская дивизия (ее численности я нигде не нашел), заново переформированный и обученный балтийский ландвер (3-3.500) подкомандой майора Флетчера, латышский отряд полковника Балодиса (1.500) и русские отряды общей численностью 500-600 человек. Малая численность русских отрядов на фронте объясняется тем, что к этому времени отношения между немцами, балтийцами и латышами накалились до того, что постоянно происходили стычки между частями различных национальностей. К этому прибавились столкновения с эстонскими войсками, освобождавшими от большевиков город Валку, который латвийское правительство Недриса считало своим. Чуть не началась война. Поэтому для поддержки порядка и спокойствия в тыл были направлены русские части, нейтралитет которых гарантировал своим словом их командующий светлейший князь Анатолий Ливен. Два русских батальона охраняли в Либаве латвийское правительство. И даже после занятия Риги первое время порядок в ней поддерживал русский батальон.В русских частях под командованием кн. Ливена было в то время в Латвии около 2.500 человек. В это число не входят русский отряд полк. Вырголича, стоявший в Шавлях (Литва), и отряд Бермонта смешанного русско-немецкого состава, позже нанесший предательский удар в спину и латышам, и русским. Таким образом, в решительный момент освобождения столицы, меньшинства Латвии – балтийские немцы и русские – каждое в отдельности выставило более многочисленные отряды, чем основная народность – латыши. Рига была взята штурмом и освобождена от красных частями балтийского ландвера и немецкой Железной дивизии. И только после занятия Риги и открывшихся всем издевательств и зверств латышских красных стрелков и их достойных подруг (флинтенвайбер –ружейные бабы) над беззащитным мирным населением наступило отрезвление и перелом в умах латышского населения, и латышские национальные отряды стали быстро пополняться. Отрезвление и перелом наступили также и в умах некоторой части латышских красных стрелков. Одно дело убивать чужих, другое – своих. Многие из них не выдержали запаха крови своего народа. Началось дезертирство, и даже переход на сторону противника. Так, после освобождения Риги правительственным войскам сдался полковник Мангул, командир 7-го Бауского полка с его основания. Верой и правдой служил он большевикам, безжалостно истреблял непокорных русских во славу Ленина и III интернационала, раскрывал заговоры, расправлялся с заговорщиками, подавлял восстания, дрался на восточном фронте, залил кровью восстание доблестных ижевских и воткинских рабочих в сентябре-ноябре 1918 года, где сами восставшие пробились на восток, а на расправу остались их жены и дети. А вот здесь, на родине дрогнуло закаленное сердце испытанного латышского карателя, не выдержало издевательств и истребления родного народа. Насколько мне известно, полк. Мангул был принят в латвийскую армию со своим чином и дослужился до генерала. К июню 1919 года Латышская дивизия была почти полностью вытеснена из Латвии. Ей удалось закрепиться только в районе Режицы. Начала она «освобождение» Латвии, имея в своих рядах 18.000, мобилизовала, по советским данным, около 30.000 на территории Латвии (цифра, явно завышена), а в июне 1919 года в ней осталось всего около 10.000. За эту неудачу советское правительство наказало своих верных слуг, отняв у них самоуправление и право выбора своих начальников, сохранявшееся за ними, не в пример прочим, со времен октябрьского переворота.Здесь, у Режицы, дивизия переформировалась, отдохнула, зализала раны и в сентябре была направлена под Бобруйск, где нажимали поляки. Но в это время между советами и Польшей Пилсудского было заключено тайное перемирие, и Латдивизия стала ядром ударной группы против Добрармии ген. Деникина.

http://golos-epohy.narod.ru/index.files/asr-internacional.htm