Двое
О тебе и обо мне.
О Ней и о Нём.
Об улыбке, сгоревшей в свече.
О Поэтах.
И о Любви…
Пандоре, Илоне, Алисе, Максу, Мерлину.
Вершина
Они молча шли к вершине. Каждый думал о своём. Он был последним из отряда, Она – простой девчонкой из деревушки, оккупированной немцами. Они не знали ничего друг о друге, даже имён, но для понимания им хватало одного лишь взгляда. В Его взгляде читалась какая-то странная простота и виднелась непогашенная войной искорка романтики. Её же глаза большую часть времени заслоняла пелена слёз. Слёз бессилия.
На вершину они шли каждый со своей целью: Он хотел найти хоть какие-нибудь боеприпасы на складе военного лагеря, Она – осмотреть окрестности и решить, куда двигаться дальше.
Позади был не один километр пути, и вершина грезилась спасением. Спасением от усталости, от морального бессилия, от сумасшествия, которое уже давно шло за ними по пятам. Дважды Она чуть не срывалась в обрыв, оступаясь, но Он поддерживал Её, не давая упасть. Он сам не понимал, чем Она так дорога ему. Возможно, без неё он сошёл бы с ума и сгинул бы без вести, как сотни других. А Она шла за Ним, наверное, потому, что ей не к кому было больше идти.
Шла вторая неделя пути. До вершины оставалось всего ничего. Они остановились на перевале.
- Отдохнём здесь пару дней. Всё равно уже некуда спешить – до пика рукой подать.
Эта первая фраза, оброненная Им за столько дней, полоснула Ей по слуху словно нож, хотя голос был довольно мягким и тихим. Она молча согласилась.
- «Пару дней…»… - Она уже давно не различала дни и ночи – круглые сутки небо было затянуто седыми тучами, а по земле клубился молочно-белый туман.
Он принёс дров, развёл костёр. Языки пламени выхватывали из темноты их уставшие лица.
- Как тебя зовут? У тебя есть имя?
Он промолчал. Долгие два года, проведённые в концлагере, отняли у него всё – имя, семью, прошлое. А ведь ему всего восемнадцать… Охотничий нож, висевший у Него на поясе, манил его. Хотя шрамов на левой руке было и так много.
Она словно прочитала его мысли и потупила взгляд. Ей самой пришлось в жизни несладко. Из всей деревни она осталась одна. Остальных немцы согнали в церковь и сожгли. А Она сумела спрятаться, убежать. И в лесу, недалеко от деревни, встретила Его…
За всю ночь они не сказали больше ни слова, но узнали друг о друге почти всё. Им хватало лишь взглядов.
Он проснулся от обжигающего прикосновения Её губ. Восприняв это как всплеск эмоций, небрежно бросил:
- Пошли…
Последний километр давался очень тяжело – их застала гроза. Ему показалось странным то, что с вершины не слышно взрывов, стрельбы. Ей было всё равно. Лишь бы дойти…
Они вышли на плато. Он подсадил Её, она взобралась на край и сразу же побежала к противоположному. Подтянувшись, залез и он.
На вершине не было ничего. Лишь камни, несколько автоматов, потухший давно костёр и пустой котелок над ним. И никого. А вокруг, на земле, внизу, лес…
Впервые за две недели разошлись тучи, и выглянуло солнце. Он упал на колени и заплакал. Никогда в жизни он не плакал так, как сейчас. Даже в концлагере солёные капли он глотал, не показывая их никому. Но никто не видел их и сейчас. Она видела лишь свет, много света…
Всё равно уже некуда спешить…
Готика
Церковь. Парень лет шестнадцати стоит перед иконостасом. Вокруг мелькают фигурки прихожан, а его силуэт застыл неподвижно, словно древний идол. Он сильно выделялся из толпы верующих: длинный кожаный плащ, странные высокие ботинки со стальными мысами и длинные пепельно-седые волосы. Взгляд его был прикован к иконе, изображающей Христа.
Над Голгофой сгущались грозовые тучи, неся на своих плечах ночь. Вдали виднеется жуткая процессия – несколько легионеров, люди в туниках и человек в оборванных одеждах, несущий на себе огромный крест. На таких крестах распинали воров и убийц, но человек, несущий его на себе, не был похож ни на вора, ни на убийцу. Процессия двигалась очень медленно – человек несколько раз ронял крест, не выдерживая огромной тяжести. Имя этому человеку было Иеуша.
Парень поднёс зажигалку к свече и на фитиле заплясал маленький огонёк. Кирилл – так звали парня – не стал отдавать дань традициям, зажигая свечу от другой. Он вообще не любил какие бы там ни было традиции, стереотипы, предпочитая во всём оставаться уникальным, не таким, как все. Свеча, тихо плача, опустилась в предназначенное ей углубление.
- Всему своё место. – Подумал Кирилл.
В небе сверкнула молния, грянул гром, и тучи разразились ливнем. Крест лежал на земле и нему привязывали Иеуша. Но патрициям показалось, что верёвка не выдержит этого грешника, и они приказали прибить его к кресту гвоздями. Палач с кривой ухмылкой согласился. Гвозди входили в тело с хрустом. Неясно было, что это хрустит – кости несчастного, дерево креста или же сами гвозди. Глухой стук молота сопровождался неистовыми криками приговорённого. Удар – крик. Удар – крик. Удар – крик…
В церкви было тихо. Настолько тихо, что парень слышал стук собственного сердца. Пум-пум. Пум-пум. Пум-пум.
Удар – крик. Пум – пум. Удар – крик. Пум – пум.
- Всему своё место. – Тихо произнёс Пилат – один из патрициев, когда крест с прибитым мучеником был вогнан в землю. – И тебе тоже. Молись, чтобы твой бог принял тебя. Иеуша, впавший в безумие, закричал. Закричал дико, так, что его вопль было слышно, наверное, даже в городе.
Пульс паренька зашкаливал, его трясло. Никогда до этого момента он не ходил в церковь по своей воле. И никогда в жизни ему не было так страшно. Крик рвался из его груди, но не мог найти выхода.
Но вот крик безумца стих. И над Голгофой воцарилась тишина. Иеуша повис на своём кресте, проткнутый копьём – палач не выдержал и решил подарить страдальцу лёгкую смерть.
Отголосок того крика с Голгофы долго ходил по церкви. Прихожане ошарашено смотрели на юношу, что целый час стоял у икон неподвижно и вдруг разразился диким криком, словно тот мученик, которого распяли.
В этот день погибли двое. Их различали две тысячи лет, но они умерли одной смертью – от безумия и за веру в Бога. Тело Иеуша долго клевали вороны, а потом оно бесследно исчезло. К телу Кирилла никто не решался подходить – труп сильно било в конвульсиях. А на запястьях зияли стигматы. И в воздухе пахло озоном, как во время грозы…
Четвёртый год войны
Близился Новый год, а над городом веяло смертью. Вместо запаха мандаринов и ёлки – запах пороха, вместо подарков – бомбы, гранаты да шальные пули. Война шла уже три года. Три бесконечно долгих года…
За баррикадой сидел, плача, солдат. Он был совсем ещё молодой – на вид можно было дать лет восемнадцать-двадцать. Он только что увидел, как в его дом упала яркой звездой бомба. Вместе с этим домом взорвались все его надежды встретить Новый год в кругу семьи, в уютной квартире, а не в казарме. Взорвалось простое человеческое счастье. Солдат остался один на этой земле…
Над его головой свистели пули и осколки гранат, а ему было всё равно. Вдруг, он увидел, как к баррикаде подползает чуть живой немец. Солдат засомневался – убить или нет?.. Ведь всё-таки враг… И всё же человек… Что с ним делать?.. Ответ подсказало горе. Мгновение спустя, солдат полз под швальным огнём к этому немцу, а чуть позже тащил его на себе к той стороне, где «свои». Хотя… было уже всё равно, где свои, а где чужие. И сейчас он посадил на стул, на котором сам сидел только что, не врага, не противника, а просто раненого человека.
День близится к концу. Завтра начнётся четвёртый год войны. А сегодня они сидят, пьют спирт из алюминиевой кружки и, смотря друг другу в глаза, понимают, что уже никогда в этой жизни они не поднимут оружие…
С неба, гудя, сорвалась ещё одна звезда. Уже никогда в этой жизни они не поднимут оружие…
Тридцать
За окном тихо проливался на землю мартовский дождь. В квартире было пусто. Странно одиноко и пусто. На столе стояла бутылка красного вина, сухие бокалы, свечи и пепельница, заполненная доверху. Он словно кого-то ждал…
Он словно кого-то ждал. Ожидание душило Его тугой нитью. Оно длилось всю его жизнь, целую вечность. Вот уже месяц как Её нет рядом, а Он всё ждёт. Ждёт её голоса в трубке, ждёт увидеть её в дверном глазке. Ждёт Её. И всё это время на столе стоит неоткрытая бутылка вина, бокалы и свечи. И всё это время его окно открыто…
Каждый вечер Он выходит в это окно встречать Её, но каждый раз остаётся сидеть на раме, надеясь, что завтра она точно придёт.
Его рабочий стол завален рукописями. Поверх них стоит ваза, в которой мёртвые цветы. Розовые розы… Она так любила их… В небольшой комнате, лёжа на двуспальной кровати, Он с горечью и сладкой улыбкой вспоминает Её нежные прикосновения и Слова. Он помнит всё, что было связано с ней…
Он с надеждой подошёл к окну – встречать её из дождя. Свинец неба, как и раньше, пуст. Лишь провода, вьющиеся паутиной между крышами. До свинца можно подать рукой. Дотянуться и сесть на паутину, по которой раньше летал Её голос в Его квартиру. В телефонной трубке снова одни гудки. Календари опять солгали. Как и всегда – для него смешались дни и ночи. Тридцать долгих дней. Тридцать шрамов на теле. Тридцать пачек сигарет. И тридцать причин для смерти. Но только одна держит его здесь – вера в то, что Она придёт.
Опустела тридцать первая пачка. Он выбросил в окно последний окурок - своё терпение, свою силу. Там, где другие спивались, он оставался трезвым. Там, где другие умирали, он оставался жить. Но время и любовь сильнее.
Дрожащею рукой Он набросал на бумагу стих и положил на него розы. Шатающейся походкой дошёл до кухни, открыл вино и одним махом осушил половину. Потом он снова вышел к ней навстречу и сделал шаг.
А в этот момент раздался звонок в дверь… И через тридцать минут встреча состоялась.
Поэт
Все стихи уже написаны и все песни спеты. Отчаявшийся Поэт сидел на кровати в углу, обхватив голову руками. На полу валялись обгрызенные перья, рваные листы бумаги, по помещению летал пепел от сожжённых рукописей. Он больше не мог писать. Муза ушла. Ушла к другому. Поэт хотел об этом написать, да только Муза, уходя, забрала с собою все слова и мысли. На кровати, пылавшей ночами, осталось её длинное вечернее платье кровавым пятном на белоснежных простынях. Свечи, при которых писал Поэт, тихо плача, угасали. Странная улыбка гасла вместе с ними на завешенном шторами чердаке.
Фиолетово-чёрные шторы скрывали мастерскую слова, а теперь и самого мастера, от посторонних глаз. Они не пропускали на чердак дождь, снег, солнце, ребятню, шаставшую по крышам. Но вчера они выпустили Её. Музу. Весь смысл и цель его жизни. Поэт понемногу сходил с ума среди четырёх полусгнивших стен под протекающей крышей.
Вдруг на чердаке раздался тихий вкрадчивый голос. Он звал мастера с собой. Заскрипели ступени винтовой лестницы. Быстрые шаги отмерили расстояние от чердака до подъезда за пару минут. Яркий свет Солнца ударил Поэту по глазам. Щурясь, мастер огляделся вокруг. Весна. Деревья только начинают зеленеть. И в бездонной синеве неба не спеша плывут облака. Отовсюду слышен гомон птиц. А Он в этом мире один… Шатаясь, нетвёрдыми шагами Поэт дошёл до ближайшей лужи и взглянул на своё отражение. В пляшущей, играющей бликами фигуре он еле узнал себя.
Мастер вернулся в особняк, на чердаке которого жил. Обходя комнаты, он вспоминал, что когда-то, несоизмеримо давно, всё это принадлежало ему. И всё это богатство он променял на любовь прекрасной девушки, которая позже стала его Музой. Вкрадчивый голос вновь прозвучал. На этот раз командой «Живи!..».
Прошёл год. Поэт, вылезая из кареты, подал руку даме и повёл её по особняку. Они прекрасно смотрелись вместе. Из нищего мастер превратился в принца. Вместо длинных седых от нервов и переживаний волос элегантный парик. Вместо лохмотьев, за которыми он прятал тело, живя на чердаке, - шитый золотом камзол. Лишь глаза остались те же – серые, вечно грустные, словно в матовой дымке. На Ней было длинное платье нежно-голубого цвета, подчёркивающее изящную талию. К Поэту пришла новая Муза. Но он больше не хотел писать. Ему хотелось тихой, размеренной жизни, изредка разбавляемой балами да зваными вечерами. Хотелось сидеть перед камином и, тихо потягивая трубку, обсуждать с семьёй новости двора и наряды модниц. Да только поэт останется поэтом, и потому, ночами мастер уходил на чердак и под свечами, как и прежде, выливал на бумагу всё, что не понял бы свет.
Окно, в которое улетают музы и поэты, мастер заколотил. Навсегда. Только тихий вкрадчивый женский голос иногда летал по особняку, вымаливая прощения. И на белоснежных простынях на чердаке ещё пылало кровавым пятном длинное вечернее платье Музы. А на рабочем столе Поэта было воском выведено Её имя…