Название: Самый сладкий яд
Фандом: Блич
Автор: mizar
Бета: mizar
Пейринг/Персонажи: Гриммджоу/Улькиорра, Айзен, Ноитора/Тесла, Заэль
Рейтинг: R
Жанр: ангст, драма, AU, ООС(?)
Статус: в процессе
Дисклеймер: не мое
Размещение: пишите на мейл, там посмотрим
Примечание: автор в трансе… *Сани-и-ита-а-а-ары-ы-ы-ы!!!*


Пролог

Джагерджек плохо помнил, каким образом оказался в вонючем подвале, где под ногами хлюпала вода, а воздухе витали канализационные миазмы.
Кого-то он бил, крыл матом сразу на двух языках, что-то звонко рассыпалось. Какие-то осколки, вроде чьи-то волосы, вязкая паутина на пальцах и гулкое эхо скачущего пульса в ушах.
Очень смутно помнил, что потом роли поменялись и били уже его. Били долго и со знанием дела – костей не ломали, но и места живого не оставили.
И уж совсем не помнил, каким чудом оттуда выбрался. А о том, что определенно выбрался, свидетельствовал запах чистого постельного белья и назойливый бубнеж телевизора.
Тело не просто ломило, оно рассыпалось на части. И каждый нерв гудел, как оголенный провод. Хотелось проблеваться и сдохнуть. Чтоб не мучаться. Или лучше сразу второе. Опять же – чтоб не мучаться. Плюс ко всему, пересушило так, что даже подкатывающая тошнота блекла.
Финишем стала открывшаяся воспаленным глазам картина, когда Гриммджоу решился таки разлепить опухшие веки.
- Твою-у-у ма-а-ать! – тихо взвыл он, попутно обнаруживая, что, вопреки ожиданиям, все зубы целы, - Шифер, хрена там я теперь тебе что-то должен! Понял?!
Мелкий гаденыш даже головы не повернул, продолжая с отсутствующим видом внимать гундосящему в углу комнаты ящику. Отморозок, мать его.
- Очухался? – без тени участия поинтересовался «спаситель», - Встать сможешь?
- А станцевать, случаем, не надо?
- Танцевать у себя дома, на помойке будешь, мусор. Можешь двигаться?
- Да пошел ты! – непоследовательно заявил Джагерджек, твердо вознамерившись не уйти, так уползти из обиталища айзеновского прихвостня. Вот только многострадальные конечности этого энтузиазма не разделяли.
- Недоумок, - равнодушно констатировал Шифер, через плечо пронаблюдав безрезультатные потуги, змеиным движением соскальзывая с кресла.
Многих завораживала его манера движения. Джагерджека – бесила.
Бесила бесшумность легких шагов.
Бесила надменность, сквозящая в каждом выверенном жесте.
Бесила неподвижность белокожего, татуированного лица, на котором жили, казалось, одни глаза. Большие, изумрудно-зеленые, с длинными, густыми ресницами…
Еще больше бесило изящество тонкокостного тела, в котором не было ничего женственного, но оно притягивало взгляд – наваждение, ставшее причиной частых срывов в последнее время.
Особенно с того времени, как его собственное тело запомнило сладкую муку единения с этой, кажущейся такой хрупкой, плотью.
Стекло звонко клацнуло об зубы.
- Пей и проваливай. Я хочу выспаться.
Ах ты, потаскуха!
Но стакан с холодной водой Гриммджоу удержал. Даже из рук… этого. Пить хотелось слишком сильно.

- Хорошая работа.
Сосукэ одобрительно кивает, в глазах светится удовлетворение. Джагерджек хорошо постарался, видеозапись будет стоить конкуренту денег, денег и еще раз денег. Очень больших денег. На кону – репутация и положение в обществе.
Синеволосый нахально скалится, даже не думая проявлять положенное почтение – единственный, у кого хватает наглости что-то требовать.
Пусть. Пусть требует. Пока он нужен.
- Хорошо, - улыбается якудза, - Что ты хочешь?
- Его! – долгий взгляд на тонкую фигуру в тени массивного кресла.
Айзен прослеживает взгляд, недоумение на его лице сменяется пониманием.
Вот как.
- Улькиорра, - негромко зовет он.
Телохранитель делает шаг вперед – свет падает на тонкое, почти девичье лицо. Красивый. Опасный. Верный и безжалостный. Идеальный. Немного жаль отдавать шестерке любимую игрушку. Но слово есть слово. С Шифера не убудет.
Уверен, что оправишься после укуса этой змеи?

От прикосновения к тонким пальцам, словно электрический разряд простреливает – от запястья до локтя и выше, через плечо к основанию черепа. Казалось бы, суше во рту быть уже не может. Но становится. Да так, что язык чуть ли не в глотку проваливается.
Было или нет?

В темноте нет всегда бесстрастного выражения лица. Не лица даже – неподвижной маски. Нет обжигающего равнодушием взгляда.
Но есть это приглушенное шипение, когда поддается проникновению тугая плоть. И отдающаяся в спинном мозгу дрожь гибко надломленного в пояснице позвоночника. Противоречащая здравому смыслу чувственность такого покорного тела. Легкого. Тонкого. Его страшно сжимать в объятьях, совсем невесомое. Зная даже, что это тело выдержит самые изощренные пытки, и болевой порог у него настолько низок, что ни единый мускул не напряжется, прижги даже шелковистую кожу каленым железом.
Есть металлический привкус во рту, когда острые зубы впиваются в губу. И короткая боль от вонзившихся в спину ногтей. Просто не верится, что в этих длинных, худых пальцах столько силы. И черные, словно вскрытые эмалью, ногти – тверже алмаза. Они пробивают стальные листы, эти узкие кисти.
Есть мягкость путающихся в пальцах коротких прядей волос и дикий совершенно лед скользящих по груди рук. Лихорадочный жар дыхания и холод податливых губ. Он весь холодный, от бледного пятна такого близкого сейчас лица до кончиков ровных пальцев широко разведенных ног. Словно тепло навсегда покинуло его тело. Но прерывистое дыхание опаляет невозможным в этом холоде жаром.
Есть единственный, едва различимый стон, и не понять чего же в нем больше – боли или наслаждения.
И сводящий с ума, тонкий аромат кофейных зерен.
И отчетливо бьющийся под губами на сгибе локтя пульс… Биение самой жизни. Манящее, восхитительное. Солоноватая кожа, сахарная кровь.
Шлюха…
Близость с тобой мутит рассудок. Терпкая, как еще играющее вино. Как самый горький яд. Который даже не в крови.
Он под кожей – в каждой клетке, в каждом вдохе…
В самом сердце.

Мышцы живота сворачиваются в тугой, болезненный ком…
Было или нет?!

- …Ха! Да ты и впрямь не в курсе! – лающий смех Джируги на какое-то мгновение заглушает музыку, - Он же подстилка! Хоть ни с кем и не трахается. Это все в твоей голове, Гриммджоу, понимаешь? Эта тварь влазит тебе в голову и ты веришь, что трахаешь его, а на самом деле – все это только лишь в голове! Да и сам подумай, какой секс с этой куклой? Вот я недавно…
Дальше Джагерджек не слушает – слишком сильно впечатление, слишком больно от разочарования…
Казалось бы, откуда взяться этой боли? Он ведь подобрался к противнику с той стороны, откуда тот не ожидал, откуда при всем желании не смог бы отразить удар. Он победил! Пусть, чисто формально. Пусть его триумф длился всего секунды и, по сути, являлся хорошо разыгранным фарсом…
Победил?
Хрена там! Ублюдок опять его обыграл!

Едва понимая, что делает, он перехватил тонкое запястье, превознемогая боль в суставах, рискуя сейчас остаться вообще без рук, и резко дернул вверх длинный рукав.
Треск рвущейся ткани резонансом со звоном бьющегося стекла.
Хрен с ней, с водой! И с головой, которая, судя по напрягшемуся плечу, сейчас отхватит по полной, тоже!
Было или нет…
Мир вспыхнул и погас, взорвавшись снопом белых искр. Ох, тяжелая у Шифера рука! Напоследок вяло подумалось, что теперь-то уж сотрясение обеспечено.
Очнувшись уже у себя в квартире, в обществе очаровательной сиделочки и иглы от капельницы в вене, Джагерджек какое-то время посвятил восстановлению подробностей минувших суток. Анестетик заглушил боль, и ничто не мешало поэтапно восстанавливать картинку.
Вплоть до самого последнего кадра – почти черный на фоне лилейно-белой кожи синяк на внутренней стороне локтя, и потемневшие на короткий миг зеленые глаза.
Ха! Ни с кем, значит, да?
Ч-черт! Ради этого стоило получить по морде!


Слезы

С Шифером что-то происходило.
Впервые заметив перемену, Айзен не придал значения, не понял даже поначалу, что именно зацепило взгляд на лице, заставило взглянуть еще раз, чуть внимательнее.
Ясность внес Ичимару, порой бывающий слишком уж проницательным, что, впрочем, для человека его профессии и неудивительно. Одной-единственной фразой внес, еще шире растягивая губы в улыбке, которая и так не сползала с бесцветного лица:
- А собачка-то отбивается от рук, Сосукэ-сан, - виртуозный финансист, он мог себе позволить немного фамильярности в общении с работодателем.
Вот именно.
Все чаще в глазах Улькиорры появлялось что-то, отдаленно напоминающее вопросы. Много вопросов.
Отвратительно.
Неужели, где-то пошел сбой?
Не должно. Он потратил слишком много времени, натаскивая себе эту ручную змею, доводя до совершенства характеристики идеальной куклы, шлифуя душу и тело, слой за слоем снимая все человеческое, подменяя кровь – ядом, лицо – маской, сердце – льдом, сознание – собственной волей.
Когда это началось?
Нет.
С кого это началось?

- Хозяин, - беспрекословная покорность без примеси раболепности. Знать себе цену он научил его сам. Голос тих и мелодичен, напрочь лишен какой бы то ни было эмоциональной окраски. Как обычно.
Рука жестом манит подойти ближе.
- Ты изменился, мой мальчик, - голос хозяина сочится медом.
Темной, отравленной патокой…
За пятнадцать лет Улькиорра научился различать вкус обращенных к нему звуков.
- Да, хозяин.
Смотреть в глаза, не менять тональности и не лгать. Никогда не сметь лгать хозяину.
Непогрешимому. Сильному.
Демону и Богу.
Пальцы цепко обхватывают подбородок, запрокидывают голову – хозяин высок, намного выше его самого, выше даже Джагерджека…
Мысль сорвалась перепуганной птицей, бросила быструю тень на самое дно едва заметно дрогнувших зрачков.
- Кто тут? – ласково касаются кончики пальцев висков, заправляют за уши неровные пряди, спадающие на глаза.
Опустить бы веки. Спрятать, погасить неожиданно плеснувшееся удивление.
Хозяин будет недоволен.
- Кого ты пустил сюда? – теплая ладонь скользнула под одежду полной откровенной властности лаской, - Покажи мне.
Сводящая скулы горечь прикосновения. Жжет, течет ртутью в самое сердце это тепло. Причиняя почти физическую боль оледеневшему телу.
Слишком поздно. Это тепло опоздало на пять лет.
Ничего не остается кроме как придвинуться ближе – глаза в глаза, и пустить, обнажить воспаленную рану памяти, выворачивая наизнанку, втаптывая в грязь это сокровенное, трепетно оберегаемое.
Что с тобой, Улькиорра? С каких это пор ты стремишься скрыть что-то от хозяина?

Смотри же.
Ведь когда-то ты жалел, что я не умею плакать.
Видишь? Считай это скорбью моего мертвого сердца.

Змеиное жало неумолимо выжигает на коже тонкий след. Черный яд смешивается с кровью, сочащейся из ран, расчертивших двумя полосами онемевшее лицо. Теплые струйки собираются на подбородке в тяжелые, быстро остывающие капли. Они срываются вниз, липко пропитывая шелк некогда светлых брюк, или тягуче сползают по напряженному горлу, окрашивая в бурый ворот разорванной рубашки.
Нет слез. Ну, нет у него слез, что же он может сделать?
Игла медленно движется по лицу, глубже и глубже вгрызается ядовитое жало в бледную кожу.
Уже даже не больно. Только очень холодно. Словно все тепло покинуло измученное тело, грубыми веревками прикрученное к стулу с высокой спинкой. Жесткий ремешок, перехвативший голову, уже почти не давит – в какой-то момент ушло ощущение, что череп вот-вот расколется. И больше не саднят передавленные запястья, не ноют пальцы с участками рыхлой, почерневшей от уже знакомого яда плоти вместо ногтей. Такое чувство, что у него больше нет тела. Осталось только лицо, на котором остро заточенное, полое перо выводит угольные дорожки слез. И, по мнению его мучителя, они станут последним штрихом в строгом совершенстве красивых до полной бесчеловечности черт.
Как и парализованные токсином нервные окончания, превращающие это лицо в неподвижную маску.
Что-то очень важное ускользает…
Как же холодно. Хоть бы немного тепла.
Пожалуйста.
Хоть немного…
- Больно? – у голоса привкус жженого сахара.
А тишина, оглушившая, едва смолкла машинка татуировщика – с запахом отравленной крови.
Больно…
Теперь – очень больно! Теперь – даже лица не осталось… Только боль. Кровавые волокна животрепещущей, ненасытной боли…
Он даже закричать не может – не чувствует собственного горла.
Но куда хуже – холод. Почему здесь так холодно?!
Как в могиле…

Ты мог мне дать тепло своих рук. Ты мог унять медленно убивающую душу боль. Но тебе не нужен был человек. Ты хотел получить вещь. Самую красивую и опасную вещь в мире.
Получил?
Я не понимаю тебя, хозяин, что не так? У тебя нет причин для недовольства, я всегда буду шедевром среди твоих игрушек. Я усвоил каждый из твоих уроков. Я не могу и не должен ни любить, ни ненавидеть тебя, или перестану быть вещью.
Но ведь тебе и не нужен был человек...
Разве я плохо тебе служу?

- Можно?
Он спрашивает. Зачем?
- Можно.
У него грубые пальцы.
Подушечки слегка царапают кожу, когда он обводит контур татуировки. Сначала по левой щеке, потом - по правой. А смотрит на губы.
И вдруг так жарко становится от этого пристального, уже без тени недавнего торжества взгляда.
Вот сейчас. Надо поймать взгляд и показать картинку. И - сладких снов, ничтожество. Неужели ты хоть на миг поверил в возможность такого подарка?
Но он не смотрит в глаза…
- Зачем такая странная татуировка? На лице… Больно было?
Что?
Зачем такой странный вопрос? Зачем вообще о чем-то говорить.
- Больно. Но меня не спрашивали.
- Это как? – такое искреннее недоумение, - То есть, как, не спрашивали?! Это же твое лицо!
Это не мое лицо. И не мое тело. Даже подобие жизни, которым стало мое существование, не принадлежит мне. Но зачем тебе это все?
- Зачем ты спрашиваешь?
- Ну, ты точно не от мира сего, Улькиорра! Мне просто интересно! Такой вариант в рамки твоей безупречной логики не укладывается?
Моей логики? А есть какая-то другая логика?
Джагерджек, что за каша творится у тебя в голове? Ты сбиваешь с толку…
Взгляд пойман. Какой-то дикий, горящий лихорадочным огнем взгляд, цвета оправленного в серебро сапфира. Почти безумный. Как у почуявшего свежую кровь хищника.
Как жарко…
Я хочу знать, почему ты смотришь на меня с таким голодом.

Это ты хотел узнать?
Объясни мне, что не так? Что плохого в том, что я, наконец, смог согреться…


Цепи

Лас Ночес распахивает свой ненасытный зев с наступлением сумерек. Манящее пламя удовлетворения всех низменных инстинктов готово принять в свое лоно ослепленных страстями мотыльков.
«Сюда!» - зовут неоновые бигборды, бесстыдно оголенными абрисами тел. «Здесь!» - подтверждают бесконечные веера флаеров в руках подростков у пешеходных переходов и станций метро. «Да, можно все…» - заволакивают бьющим в голову маревом вседозволенности красные фонари вдоль окольцевавшей казино парковки.
Здесь можно все. Летите же, глупые мотыльки. Сюда…
Игорный дом, бордель, ресторан. Где ставкой в игре может быть человеческая жизнь, аперитивом к обеду – кровь конкурента, а шлюху, при желании, можно нанять в телохранители.
Айзен не разменивается на дешевку.
Но неистребимый интерес правоохранительных органов к этому оплоту порока обеспечивают вовсе не сомнительные забавы, предоставляемые каждому, у кого достаточно нулей на банковском счету. Особого внимания заслуживает то, что происходит в лабиринтах подвалов и лабораторий, расположенных под зданием комплекса…

- …И?
- Что «и»?! Мне что, в подопытные крысы Гранцу записаться, абы ваше капитанское сиятельство довольно было?! – окрысился Джагерджек, когда очередное «и» приобрело раздраженную интонацию.
Чистоплюи, мать вашу. Крысы кабинетные. Попробуйте, у якудзы на побегушках пару лет повертеться, потом не то, что заикаете, заикаться начнете. Последняя головомойка только чего стоила.
Не ожидал, видать, Айзен, что даст ему Шифер. Без балды так, даст.
Расстроился.
А как же, кукла любимая взяла - и ножки раздвинула, не пойми перед кем.
Почечки, вон, отбили, головорезы, особо приближенные…
- Понятно. У нас, как обычно, одни домыслы и твои голословные утверждения…
Начальник, начальник… А не пошел бы ты, а, начальник?!

Тошно.
Даже в зеркало смотреть тошно. Не потому, что копает он под главу мафиозного синдиката. Не от страха за свою шкуру, в которой наверняка прибавиться дырок, когда операция выйдет на завершающий этап. Понятие страха стерлось из сознания лет в одиннадцать, когда в колонии для несовершеннолетних преступников доказывал свое право на безбоязненный наклон за мылом. Вполне успешно, надо сказать, доказывал.
Просто тошно.
Или не просто?

- Ты что тут делаешь? Тебе еще неделю вставать нельзя. Недоумок, ты ведь прицел даже не держишь.
Хрен теперь тебе, а не спасибо! Хоть и вытащил у смерти из-под носа. Опять.
Вот ведь гадство… Опять!
- Гуляю я тут! Ты тут какого забыл?!
- Не твое дело.
В голову неожиданно приходит, как же нелепо они сейчас выглядят – он сам, на полторы головы выше, вдвое, как минимум, шире в плечах, в обнимку с худосочным недомерком, который, особо не напрягаясь, тащит его прочь от места перестрелки. Слон и моська. Оборжаться, блин!
Но чтоб ему сдохнуть на месте, если он видел хоть раз, чтобы убивали… так.
Равнодушно, методично, почти не целясь, но вместе с тем, не тратя впустую ни одной пули. В полной темноте. Все лампочки еще в самом начале были перебиты. А этому все по боку! Не перестрелка уже получалась, а тупой отстрел.
И все у него так аккуратненько, чистенько. Вон, ни пятнышка - ни на брючках, ни на отглаженных манжетах, а ведь там кровищи, как на живодерне было. Да ты, мать твою, факир, Улькиорра! Ты же там кому-то, сразу не загнувшемуся, голыми руками глотку выдрал! Ты же ходил там, пули свои именные из трупов выковыривал!.. Стоп…
Ты на хрена свои пули забрал, это же подпись твоя, специально для…
Джагерджек споткнулся от неожиданно пронзившей догадки.
- А ну, стой! Тебя Айзен послал?
- Я уже сказал, не твое дело. Шевелись, давай, светает.
Быть этого не может.
Ничего глупее вытворить было просто невозможно – еле дыша простреленным в двух местах легким (благо – оба выстрела навылет), полезть целоваться к этому отморозку. Особенно, увидев, как он убивает. Два пальца под кадык и рывком на себя – трахея вместе с лоскутом кожи так и вылетает из горла…

Вот оно, почему тошно.
Гриммджоу зарылся носом в подушку – пахнет… Целый день прошел, а запах остался, держится. Кофейные зерна…

Сейчас все иначе, не так, как в первый раз.
Исступленно. Дико. С ноткой какой-то даже обреченности.
Тогда он просто позволил себя взять. А сейчас – отдается. Сам ищет поцелуя, сам скользит губами по телу, уже сам спрашивает:
- Больно? – и легко касается нервно вздрагивающими пальцами бинтов.
Больно, балда, конечно, больно. Это тебе – что ноготь сломанный, что дырка в легком. Хотя, с твоими ногтями – ноготь, наверное, все же больней…
- Ни капельки…
Что же ты делаешь?
Я же сдам вас всех, для Гриммджоу Джагерджека нет ничего дороже его драгоценной шкуры. Ничего святого, никаких клятв, никаких цепей…
- Улькиорра…
Сейчас, пока голова еще соображает.
- Замолчи.
- Нет, послушай. Что тебя связывает с Айзеном?
- Ничего.
- Совсем-совсем ничего? Но он ведь чем-то держит тебя?
- Чем-то. Не твое дело.
Никаких цепей…
Оборвать, вычеркнуть и никогда больше не возвращаться.
Еще немного. Еще один поцелуй. Всего один стон. Один взгляд.
Чтобы запомнить…
Чтоб тебе! Что же ты делаешь, а?!
Не так, все не так. Чувствуешь? Вот, откуда эта обреченность. Ты уже все увидел в моих глазах, все понял. Тогда какого ты до сих пор здесь?! Как ты можешь, зная, так откровенно греться теплом моих рук?
- Послушай, Улькиорра… Стой!
Что я делаю?
- Что?
Кретин. Я еще пожалею, ох, как пожалею…
- Недели через две… свали из Токио, хорошо? На пару месяцев, на полгода – чем дольше, тем лучше. А еще лучше – не возвращайся.
- Почему?
- Бля, по кочану! Давай хоть раз без твоих заморочек, а? Считай, что я ничего не говорил, просто свали куда-нибудь и все!
- Только я? Почему?
Ну, ты же не идиот, сам все понимаешь.
- Потому что.
Потому что – это ты. Потому что я бы все отдал, лишь бы никогда не распалась эта хрупкая цепь.

***

Глубоко в недрах Лас Ночес Айзен Сосукэ отдает распоряжения своим людям. Новые распоряжения, сообразно изменившимся обстоятельствам.
Закончив, он отпускает всех, долго молчит, сдвинув к переносице крылья темных бровей. И, наконец, обращается к тонкой фигуре в тени своего кресла:
- Убрать. Так, чтобы не вызвало подозрений. Проследишь, чтобы Гранц получил свои образцы вовремя. Привезешь результаты сюда, через две недели, и будешь ждать моего возвращения.

Ничего его не связывает с Айзеном. Абсолютно. Просто он его создал.
И держит цепью, крепче любых уз, любых клятв. Ледяной цепью, которую не растопить никаким теплом.
Он не ошибается и не прощает ошибок. Он научил свое лучшее творение не ошибаться и не прощать ошибок. Никогда и никому. Поэтому он сделает все, как велел творец. Не из любви, или по каким там еще причинам что-то делают люди.
А потому что творца не выбирают.


Кровь

Ноитора Джируга любил кровь. Это была его самая первая и единственная любовь.
Вид крови заводил, запах крови возбуждал, ее вкус – почти доводил до оргазма.
И он не видел ничего противоестественного в том, что убийство приносит ему удовлетворение, едва ли отличимое от сексуального.
Эта тупая потаскушка прекрасно знала, кому пыталась перерезать горло.
- Так-так-так. И что тут у нас? – скрипучий голос проник в сознание несостоявшегося грабителя, - Говорить будем?
Мальчишка глухо захрипел, слепо шаря по полу сломанными пальцами. Коротко дернулась под ладонью его гортань.
Его кровь пахла просто восхитительно…
Тонкие ноздри затрепетали, впитывая всю гамму оттенков этого сладкого запаха: терпкость страха, горечь отчаяния и умопомрачающе приторное желание выжить. Еще ни одна жертва не желала выжить так отчаянно, оказавшись в его власти.
Он что, мазохист?
- Имя! Кто навел?
Молчишь? Чертова тварь…
Еще одна сломанная кость. Еще двенадцать целых суставов в четырех тонких пальцах. Еще больше пары сотен целых костей в дрожащем от боли, искалеченном теле. Красивом теле, мать его. И нахер природа лепит таких, как это недоразумение? Правильно – чтобы было, кого трахнуть, перед тем как свернуть шею.
До рассвета далеко, детка, у нас масса времени.
Одиннадцать.
Разбитые губы приоткрылись в беззвучном стоне.
Джируга накрыл их ртом, впиваясь зубами в нежную плоть, стискивая в руке слипшиеся от крови пряди волос на затылке.
Кричи, сука!
Еще больше крови заводило дыхание смерти. Пройти по самому краешку, подпустить костлявую чуть поближе, еще ближе… и схватить за глотку! Да…
Вот он, экстаз в чистом виде.
Спасибо тебе, сучка, оживила вечер, сладкая моя…

Джагерджек, наверное, слишком сильно по голове получил в последней потасовке, если запал на это привидение. А он запал, однозначно.
Джируга похабно ухмыльнулся в ответ на пьяные откровения собрата по оружию.
- Гонишь, - улыбка обнажила крупные зубы.
- Ха! – мутный от выпитого взгляд вскользь прошелся по бару, - Отвечаю… Что за нахер? Ты, случаем, никого не потерял?
Внизу живота потеплело при воспоминании о последних минутах жизни куска мяса, который сейчас пытался высмотреть в пелене табачного дыма закосевший Джагерджек.
- Расслабься - тварюшка в заливе плавает, рыбок кормит.
- Ноитора, ты - больной ублюдок! - Гриммджоу заливисто расхохотался, - Думаешь, Гранц их с конвейера спускает?
А ему насрать, где Заэль берет этих тварей. Мясо. Тупое, что твое полено. Ну, как их не расчленять на рваные куски? У них даже кровь пресная, как вода. Без запаха, без вкуса, без того самого, завораживающего взгляд оттенка. Единственная польза от них – сомнительное удовольствие сжать в пальцах слабо трепыхающееся сердце, вырванное из развороченной грудной клетки.
Пристальный взгляд Ноитора почувствовал спинным мозгом. Так смотрят или враги, или бабы. Прожигая кожу и не стесняясь свидетелей.
Ну, точно - баба. Худая блондинка у другого края барной стойки.
Охо-х! А вечер-то обещает быть интересным. Дорогуша, как же тебе не повезло…

Долой рваное тряпье, в которое превратилась одежда. Оно уже и так больше подчеркивает, чем прикрывает наготу.
Плачешь? Плачь, сука. Как ты дрожишь… Страшно? Правильно, бойся! Чтобы твой страх можно было осязать каждым нервным окончанием, вдыхать, как сладковатый дымок марихуаны, пить, словно самую сладкую родниковую воду в тяжелом похмелье.
Что же ты не кричишь-то? Так не интересно…
На короткое мгновение в голову заявилась непрошенная мысль о Джагерджеке с его больной одержимостью Шифером, о собственном недоумении, когда выяснилось, что сплетни не врут – Айзен действительно превратил человека в машину. Когда-то Ноитора и сам с интересом поглядывал на худосочного подростка, тенью таскавшегося за боссом. С интересом энтомолога. Но очень быстро интерес угас - у кукол нет крови. И боли они не чувствуют. Ничего, на что стоило бы тратить время. Тем более, тронь он тогда пацана – иметь дело пришлось бы с Айзеном…
Мысль благополучно отправилась на задворки подсознания, вытесненная волной острого возбуждения, когда из груди жертвы вырвался какой-то детский всхлип.
Детей Джируга органически не переносил. Возможно, потому что сам никогда не был ребенком? Его собственное детство закончилось еще в младенчестве, с момента рождения в тюремной камере. Закончилось, так и не начавшись. Но он не жалел. Ни себя, ни кого-либо еще. Само понятие жалости было ему незнакомо и недоступно. Жалость – для слабаков, для таких вот, как этот, в последний момент остановивший заточку в миллиметрах от вены.
Да, детка, убить – не так просто, как кажется.
Мальчишка вяло засопротивлялся, упираясь тонкими руками в плечи, безуспешно пытаясь свести вместе колени, с силой разведенные в стороны.
В чем дело? Ты же выдал себя за шлюху – соответствуй образу до конца, детка.
- Кричи, сучка, - хрипло прошептал Джируга, склоняясь к самому лицу, вжимаясь пахом в судорожно сжавшиеся ягодицы, - Если хочешь жить – кричи!
Тесно. Горячо. Так тесно, что дыхание сбивается, так горячо, что темнеет в глазах.
Он закричал. Ну, наконец-то!
Конечно, закричал! С первым же резким толчком, рвущим непривычную к такого рода близости плоть. Пронзительно, срывая голосовые связки, всем телом выгибаясь в обреченной на неудачу попытке вырваться из рук насильника.
Восхитительно…
Этот крик, вонзающийся в одурманенное запахом крови сознание, словно остро заточенный клинок, он в сотню, в тысячу раз слаще, чем даже тающий терпким медом на губах привкус неконтролируемого, животного ужаса.

Блондинка оказалась блондином.
Хрупким таким, миловидным мальчиком, с поддернутыми поволокой какой-то тоски глазами. У них у всех что-то вроде тоски в глазах. Хотя нет – у большинства уже просто пусто. Такие, с пустыми взглядами, еще отвратительнее заэлевских зомбированных недоумков. Об них даже руки пачкать – что в зеркало плюнуть.
На вскидку Ноитора дал мальчишке лет семнадцать, не больше. Дешевая потаскушка, из тех, что вечно отираются в подобных местах. Предвкушение забавы подхлестывало осознание, что это порочное созданье определенно понятия не имеет, кто его снял. Обычно шлюхи не рисковали связываться с Джиругой, даже Айзен наложил для него вето на свой бордель.
Что-то не так с этим блондинчиком…
Подмечать детали и анализировать Джируга с роду не умел. И даже не пробовал. А вот безошибочное чутье на смерть и кровь не раз помогало выворачиваться из таких ситуаций и при таких раскладах, что врагу не пожелаешь. Хотя нет, врагам он и похуже желал.
Невероятно, но, поднимаясь по шатким ступеням на второй этаж какого-то занюханного мотельчика на окраине, он просто физически ощущал в воздухе гнилостный душок бродящей поблизости смерти. И каким бы нелепым это ни показалось, но то самое пресловутое чутье упрямо указывало на стройную фигурку, шагающую впереди, как на самый вероятный источник досрочного свидания с костлявой.
Да что же с ним не так?!
Чтобы подтвердить смутную догадку, змеей заворочавшуюся в мозгу, уже перед самой дверью номера Джируга грубовато шлепнул парнишку пониже спины. Тот дернулся, как от удара, а на мгновенно вспыхнувшем лице читалось такое неподдельное возмущение, что невзирая даже на хмель, в голове прояснилось.
- Детка, а ты точно шалава? – под длинными прядями волос, спадающими на лицо, холодно сверкнули темные глаза.
Мальчишка затравленно оглянулся на пустую лестницу, в резко выброшенной из кармана свободных брюк руке блеснула короткая воровская заточка. Лезвие врезалось в кожу, прямо над яремной веной.
- Деньги, - севшим голосом, запинаясь, заговорил горе-грабитель, не понимая еще, почему вместо страха на загорелом лице «клиента» расползается непонятная улыбка.
Жуткий, тонкогубый оскал.
Как у психопата…

Номер поражал воображение степенью загаженности и отсутствием самых элементарных удобств. Например, тут не было горячей воды. А холодная бежала настолько тонкой струйкой, что пришлось убить час времени, чтобы отмыться от крови.
Вернувшись в комнату, Джируга с минуту посозерцал плоды своего «развлечения». Каким образом в окровавленном, изуродованном теле еще теплится жизнь, осталось загадкой. Кровь шла горлом, вытекала из ноздрей, даже, кажется, из ушей. Правый глаз заплыл, наливаясь густой синевой. Многочисленные переломы делали его похожим на бесформенный мешок с костями. Светлые волосы стали грязно-бурыми, облепив сплошной серый отек разбитого лица.
Приняв решение, немало удивившее его самого, Джируга сдернул с кровати засаленное покрывало, завернул и без усилия вскинул на плечо легкое тело. Уже на ходу, оставив за спиной забрызганный кровью номер, набрал с мобильного Гранца.
- Утро доброе труженикам скальпеля и микроскопа. Я подъеду в лабораторию минут через двадцать, так что вытаскивай зад из объятий своего ебаря и не дай Бог тебе опоздать хоть на секунду.
- Ноитора, - ласково промурлыкал после непродолжительного молчания медовый голос, - Выпей серной кислоты.
- Я не шучу, Заэль. У меня тут образец подыхает, можно сказать – на руках. Интересный такой, тебе понравится.
- В личное пользование? – голос оживился.
- Ха! Обойдешься! Говорю же – интересный. А с тебя и внеочередного тестирования твоих отрав хватит. Если поставишь на ноги, обещаю больше не портить твоих мутантов.

***

Было ли это в большей степени заслугой препаратов и генно модифицированных органических имплантатов, которые, не скупясь, понавшивал в тощее тельце Гранц, но мальчишка обрел способность самостоятельно передвигаться уже через несколько дней. Даже в весе несколько прибавил, перестав напоминать своим видом жертву голодовки.
У Заэля так и чесались руки за компанию испробовать на нем парочку новых психотропов, но Джируга справедливо засомневался, что после этого мозги подопытного не превратятся в кисель. Психотропы отменили.
Его звали Тесла. И у сопляка открылся просто уникальный талант ежеминутно выводить из себя.
Едва оклемавшись, он попытался сбежать. Был пойман в одном из коридоров лаборатории и препровожден обратно в относительной целости. Потом заявил, что идти ему теперь некуда, поскольку раз уж он вовремя не принес деньги, его так и так пустят в расход. Ноитора доходчиво объяснил своему трофею, что идти ему никто никуда и не разрешал. И не разрешит. Должок за ним. Объяснение подкреплялось доводами грубой физической силы и возымело ожидаемое действие – больше тема не затрагивалась. Границы власти и полномочий так же были установлены в кратчайшие сроки, не откладывая в долгий ящик. Сразу же, как сошли швы и окончательно срослись кости. Проще выражаясь – положение «снизу» было закреплено за ним без права аппеляции. Гранц потом, глумливо ухмыляясь, поинтересовался, не желают ли они завести коллекцию «домашнего видео», после чего лишился нескольких дорогостоящих видеокамер.
В общем, удостоверившись, что интерес не гаснет, Джируга его оставил, как выразился Гранц «в личное пользование». И бил уже избирательнее, хоть и не смягчая удара. А не бить паршивца было невозможно, временами возникало ощущение, что он сознательно напрашивается, то хамя на ровном месте, то раз за разом пытаясь закрыть «доступ к телу».
Ему нравилось.
Продержав его рядом около месяца, Джируга уже не сомневался, что Тесла действительно получает какое-то извращенное удовольствие от насилия.
Впрочем, извращенным оно виделось кому угодно, кроме них самих.
Более того, как-то незаметно тоска во взгляде мальчишки сменилась дикой смесью обожания и страха. Но, даже страх не мешал ему с вызовом вскидывать подбородок и отвечать прокушенными губами на полные неприкрытой жестокости поцелуи.

А потом начались перемены. Новые лица, поездки на новую территорию, новые разработки в лаборатории.
Начались они со смерти Джагерджека. И хотя внешне связать каким-нибудь образом эту нелепую смерть с захватившими организацию переменами было невозможно, чутье подсказывало, что тут постарался Шифер. Слишком уж часто мелькала его невозмутимая рожа в лаборатории, слишком уж возбужденно щебетал Заэль об удачных результатах тестирования каких-то новых ядов. И тут Джагерджек попадает в центральную больницу в огнестрелом, а загибается от банальной остановки сердца. Это у него-то, стреляного-перестреляного сердце не выдержало?! Чушь.
Не то чтобы все это хоть сколько-нибудь трогало Джиругу, все знают – Улькиорра без Айзеновой указки лишний раз не вдохнет, и раз уж кого-то убирают, к бабкам не ходи – есть за что. Просто еще никогда так отчетливо он не чуял близость смерти во всех этих переменах. Чутье никогда ему не врало. И от этого в душе поднималась жгучая волна злости. Даже срываясь на Тесле, он не находил облегчения.
Костлявая нагло щерилась редкими зубами, каждую ночь отравляя сон запахом собственной, неизбежно прольющейся крови.


Ошибки

Нет проступка тяжелее, чем слабость. Страх – это слабость. Неуверенность – слабость. Самая большая слабость – это неумение признать страх и преодолеть свою неуверенность. А любая слабость – это как болезнь. Стать настолько уязвимым, чтобы позволить себе заразиться ею – ошибка.
Роковая ошибка. А за ошибки надо платить.

Все сделано правильно. Так, как и должно быть.
Спасибо тебе.
За тепло твоего дыхания, за жар твоей кожи, за нежность огрубевших от оружия пальцев. Стоило жить хотя бы ради того, чтобы узнать - бывает и так.
Дико. Неправильно. Прекрасно...
А сейчас – исчезни.
Вскрыть острым ногтем венку под языком и заглушить недоумение неторопливым поцелуем. Сладким, как кровь. Вечным, как смерть. Почти задыхаясь от щемящей боли в сердце. Не должно ее быть, не может быть боли в мертвом, отравленном сердце.
Но она есть. Спасибо тебе за нее.
- Улькиорра. Что происходит? У тебя кровь…
Просто пей, чувствуй, так, как не дано мне, как можешь только ты и ничего не спрашивай. Ты слишком много говоришь. Это наш последний поцелуй, дай запомнить. Миндальная горечь яда в моей крови – это все, что я могу тебе дать. Ледяной узор сна - все, что могу оставить.
- Так надо. Верь мне.
Он не сможет не поверить, даже если захочет. Уже не сможет.
- Зачем…
Темнота скрадывает выражения лиц. А отблесков сигнальных лампочек громоздкого аппарата у койки недостаточно, чтобы увидеть слабую тень улыбки, едва тронувшую тонко очерченные губы. Одними уголками рта, словно и нет ее вовсе - всего лишь намек, прозрачный оттиск, исчезающий на свету.
И за эту улыбку спасибо. Она - твоя, жаль, ты не видишь. Хорошо, что не видишь. Улыбке не место на этом лице.
Губы в губы, смешивая дыхание - неразличимый шепот прощания, невысказанного прощения, полные отравленного холода звуки:
- Через сорок секунд твое сердце остановится. Чувствуешь, как немеет тело? Это яд…
Ровно. Жестко. Без вариантов и права на сомнение.
Не смотри на меня так. Ты еще не понимаешь, понимание придет позже.
- …сначала ты уснешь, и боли не будет. Возможно, немного холодно. Исчезни, Гриммджоу.
Что такое сон, если не маленькая смерть? Каждый день ты умирал, засыпая. Разница лишь в том, что засыпал с уверенностью в пробуждении.
Ты обязательно поймешь. Просто не здесь. И не сейчас.
Губы осторожно собирают с уголка рта несколько темных капель, а с ресниц вдруг срывается еще несколько.
Засни, Гриммджоу. Уйди и никогда не возвращайся.
И забери с собой эту слабость.
Пусто.
Пусто в отмершей давным-давно, прямо сейчас, и отныне – обреченной умирать на каждом вдохе, душе. В этой пустоте вьются, кружат вихрем холодные, как ветра Арктики, хлопья снега. Ядерная зима в выжженной изнутри душе.
Пусто за темными стеклами перепуганных окон. И отрывистые крики страха вырываются из их ртов далекими раскатами грома. Даже в такой густой, казалось бы, полной чувственной плотности тьме – пусто. Как в вытекшем птичьем яйце.
Холод сквозит в безразличных, тяжелых каплях, в фальшивых слезах пустого неба. Кто-то писал, что дожди – это плач ангелов о загубленных на земле душах... Дождь – это конденсат. А слезы – красивая сказка, придуманная, чтобы хоть чем-то заполнить пустоту одиночества.
Вот все и встало на свои места. Все сделано правильно. Иначе – просто нельзя.
А тебе все мало. Что же ты, не успокоишься никак? Умри уже, хватит! Ты сбиваешь с толку - упрямое, неправильное, испорченное.
Оттаявшее…
Умри еще раз, сердце.
Кукла не сломалась. Она слишком совершенна для слабости.

Где-то на периферии слуха – крик. Перекрывающий грохот выстрелов и рев пламени. Где-то снаружи. Так могла бы выть собака над трупом хозяина. Тесла? Зря Джируга впутал мальчишку во все это.
Значит, Джагерджек не промахнулся. Что ж, они давно мечтали пристрелить друг друга.
Улькиорра отступил с линии обстрела, уходя в глубь развороченного взрывом коридора. Механически отметил жар горящей от ожога кожи на предплечье – раскаленную сталь двери пришлось толкать рукой.
Переговоров не будет. Или уже были?
Айзен не вернулся в Токио.
Он знал, что так и будет. С самого начала знал. Еще когда Гранц начал вывозить из лаборатории материал, а группа электронщиков методично копировала и стирала жесткие диски.
Бог перестал доверять собственной тени.
Впервые в жизни так легко.
Потому что боги не ошибаются, а Айзен Сосуке делал ошибку за ошибкой. И чуждый обычным человеческим сомнениям разум пришел к единственно возможному выводу – служение окончено. Его, как кость, брошенную на свору голодных псов, оставили в качестве трофея обозленным властям. Именно на это он и рассчитывал, когда впервые заметил в глазах хозяина сомнение.
Верность, возведенная в абсолют. Кто смог бы засомневаться в воплощенном продолжении своей воли? Только человек. А он служил Богу. И если сильный, непогрешимый хозяин вдруг исчез, кому же теперь служить? Некому. Значит, пришло время проявить самодостаточность.
А он ведь даже не ослушался приказа, убрал Джагерджека, как и было велено. И никто ничего не заподозрил. Даже Айзен. Убрать и убить - это же разные вещи, правильно? Даже уничтожить, при правильной окраске, не всегда означает ликвидировать. Уроки игры слов не прошли даром.
Еще две двери и почти незаметная панель справа. Неразличимый шов на прохладной гладкости стены. Да, здесь.
Одно только не учел он в своем расчете – Джагерджек довольно непредсказуем. Неизвестная переменная - любое уравнение может обрести бесконечное множество решений. Встать на ноги всего за две недели… Или концентрация яда была недостаточной?
Какая нелепая ошибка. Она может дорого стоить. Особенно сейчас.
Зачем он вернулся? Ведь сказал же – исчезни. Дважды не прощаются, что не ясно?
Плечо резко свело судорогой – рукав насквозь промок и теперь кровь липко стекала по запястью. Скользили пальцы, почти не чувствуя рукояти пистолета. Сколько еще он сможет ими двигать? Нехорошая рана. Осколок засел в кости, а вытаскивать и обрабатывать рану некогда. Еще и ожог…
Если бы у него было хоть полчаса. Хотя бы четверть часа…
Только бы этот малахольный не пошел следом.

***

- Ничего добавить не хочешь?
А чего тут добавлять-то?
- Ничегошеньки!
Беззаботный оскал и жадный взгляд на пухлую папку в руках генетика.
- Как знаешь. Моя воля, я бы провел еще серию тестов… Ладно. Я оставлю это здесь, вот на этом стуле. Случайно. И вспомню, как только дойду до лаборатории...
- ...не забыв при этом завернуть в травматологию на чашечку кофе.
- Точно.
Хороший ты человек, док, хоть и мороз по коже от твоих "заинтересованных" взглядов. Эх, познакомить бы тебя с Гранцем... С другой стороны - зачем миру биологическая катастрофа?
- Эй, док!
- Что еще?
- Спасибо.
- Мне твое спасибо!.. - человек передернул плечом.

Он почти не изменился за пять лет, разве что без татуировок еще больше смахивал на девчонку.
Хрупкий, большеглазый подросток, с тонкими чертами лица и слишком светлой кожей, словно никогда не видевшей солнца. И хотя имя в досье значится совсем не то, даже в горячечном бреду Гриммджоу не спутал бы это лицо ни с каким другим.
Впервые он появился рядом с главой синдиката около пятнадцати лет назад. Сирота, семья погибла в перестрелке в ходе какой-то разборки за передел территории.
Ну да, тогда шумно было в Токио. Улицы не успевали отмывать от крови - Айзен устанавливал свою власть.
К Улькиорре Шифферу в полиции питали болезненную слабость, едва ли не меньшую чем к самому Сосуке. Ворох информации, но все по большому счету - вода. Поначалу ни в чем криминальном замечен не был, так - игрушка якудзы, лирика, лирика. Потом уже замечен там-то, привод за то-то, впервые как раз почти пять лет назад, рапорты с мест преступлений... Ага, вот они и снимки небезызвестных пуль.
А вот это уже интереснее. Данные токсикологического исследования образца крови четырехлетней давности.
Охренеть можно!
Теперь ясно, с чего вдруг на него самого, как на пришельца с того света смотрели. Уже после установления факта смерти. На полпути в морг.
В образце обнаружен неизвестный токсин, позволяющий организму воспринимать любые яды - одна из разработок подпольных лабораторий Лас Ночес. Из полутора страниц мелкой прописью ясно одно - благодаря этой дряни можно хлебать любую отраву, аки водицу. Угу, и потом ядом плеваться. Прелесть какая. Хотя, многое проясняется...
Шиффер, с-сука, хрена себе, поцеловал!
И еще один образец, раздобытый уже два года назад. Судя по последней строчке заключения эксперта - уровень концентрации пресловутого токсина искусственно регулируется. Кроме этой самой строчки, все остальное читать просто не имело смысла - пятиэтажные формулы, в которых угадывались смутно знакомые обозначения химических элементов, термины, длиной в строку, короче - проехали.
Дальше - полный бред. Если верить писанине, опять же, из последних строк - одна из составляющих токсина не только ничуть не притупляет чувствительность нервных окончаний, а наоборот, обостряет до максимума, выводя за предел нормальной, как раздражитель может сработать что угодно - напряжение мышечного волокна, слишком яркий свет или громкий звук. Только это и впечаталось в сознание, едва не ускользнула из виду обратная сторона этого изуверства - зрение, способное различать тепловой спектр, слух, выделяющий звуки, частотой лежащие далеко за пределами обычной слышимости, скорость реакций, превышающая любую, известную природе.
Чудо?
Или все-таки чудовище?
Но, как следствие - боль в каждой клетке. На малейшее напряжение мышц, на каждое движение, каждый удар пульса, вдох и выдох - боль, бесчисленными осколками засевшая под кожей, уже привычная, ставшая естественной, как ток крови, как дыхание.
Вот вам и бесчувственная кукла...
Нет, никакого воспаленного воображения не хватит, чтобы просто представить это!
Это же каким больным ублюдком надо быть, чтобы сотворить подобное с живым человеком?! С ребенком...
Как бы между прочим, среди всех этих формул и выводов мелькнуло - "биологический возраст 18-19 лет".

Охотник в душе Джагерджека ликовал. Душа же скулила и скребла лапами откуда-то изнутри, просила, нет, - требовала невозможного! Остановиться, отпустить...
Да хрена там! Жалкий скулеж забивал азарт, багровой пеной вскипающий, поднимающийся со дна души. Поймать, сломить, вонзить взгляд в проклятые русалочьи глаза и задать тот единственный вопрос, без ответа на который он сойдет с ума, просто свихнется: "Зачем?"
Дикая, жестокая охота. До сквозных ран и умопомешательства, когда уже перестаешь понимать, чего же на самом деле хочется больше - чтобы объект твоего бреда выжил, на зло всем смертям, или загнулся, наконец, к чертям собачьим, отхватив порцию свинца! Избавиться, раз и навсегда, или жадно вогнать в вену очередную дозу отравы. Сдохнуть от иссушающей тело жажды или захлебнуться ядом. Самым сладким ядом, от которого тошно и без которого уже нельзя, потому что только хуже, потому что уже поздно.
Это началось не сейчас, не тогда даже, когда пальцы впервые почувствовали чуть вдавленное в кожу тиснение черных "слез", а ноздри защекотал пряный, кофейный аромат дыхания. Одержимый собственник проснулся в душе не с шелестящим вздохом, летучей мышью забившимся в замкнутом пространстве, нет.
Первая встреча. Самый первый взгляд нестерпимо ярких, словно и не человеческих даже глаз. Насквозь, бесстрастно, изучающе. Ледяная вода зимнего моря, подсвеченная скупым солнцем.
Но эти глаза не видели никого, на ком стоило бы остановить взгляд, кроме хозяина...

- Улькиорра!
Жарко, как в аду. Да тут и есть ад кромешный! Оплавившийся пластик, раскаленная сталь, едкий дым, копоть, хруст стекла под ногами. Еще бы пару чертей для острастки. Впрочем, за чертей вполне сойдут двое самоубийц, по этому пеклу мотающиеся.
Зал для баккара, рулетка, короткий коридор, vip-зона. Еще один коридор, за тяжелой, бронированной дверью - вниз, в самые недра, в душное лоно подземного комплекса.
Мелькает на миг смутная тень в глубине слабо освещенного аварийными лампочками пространства.
- Шиффер, мать твою! Стой!
Азарт. Возбуждение погони, подхлестываемое кипящим в крови адреналином. Но как же бесит эта беготня!
Куда он делся? Куда тут можно деться, из этой пылающей мышеловки?!
И какого хрена он тут делает вообще...
По одному наитию, движимый обострившимися охотничьими инстинктами, Джагерджек сбавил шаг, скользя рукой по плотно подогнанным панелям стены. Где-то здесь, совсем близко. Близость эта ощущается покалыванием на кончиках пальцев, легким ознобом, неуместным в окружающем со всех сторон жаре, необъяснимо, первобытно. Он не человека преследовал сейчас - добычу выслеживал. Почти по запаху.
Горячо под пальцами, кожа чуть не плавится. Есть - гладко зашлифованная кромка шва и где-то тут надо просто посильнее нажать. Знакомый механизм, и не такие лазейки угадывали.
Из открывшегося черного провала потянуло по ногам холодом - змеиный лаз, крысиная нора, на другом конце которой преследование неминуемо растянется еще на неопределенное количество лишенных покоя суток.
Догнать. Сейчас и здесь. Он даже не до конца представлял, что же сделает, когда настигнет свою упрямо выскальзывающую из любых ловушек жертву - пристрелит или овладеет. Оба желания были практически равнозначны.
Не уйдешь, Шиффер, только не в этот раз!
Направленное на него дуло Гриммджоу ощутил всей кожей, как если бы в затылок дохнуло сквозняком.
- Гриммджоу, что ты тут делаешь?
Тело действует, не дожидаясь указаний мозга, быстро, рефлекторно - в сторону, под прикрытие перевернутого стола с металлической столешницей.
Хлопок глушителя, короткий лязг и сразу же - острая боль.
Джагерджек стиснул зубы до ломоты в черепе, лишь бы не взвыть. От боли, от всколыхнувшейся ярости и от чего-то неудобоваримого, мешающего проснуться привычной ненависти к противнику. Сжал другой рукой простреленную ладонь, прикидывая, куда мог отлететь выбитый пулей пистолет. Ничего, у него еще два осталось. Пальцы целы, можно даже попытаться снова взять в пострадавшую руку оружие, как только пройдет болевой шок.
С-сука. Правая рука.
Звука шагов нет. Нет вообще никаких звуков, кроме собственного участившегося дыхания. Зато отчетливо сквозь вонь горелой изоляции и пластика пробивался запах крови, оседающий на рецепторах миндальной сладостью. Внезапно доходит - от тоже ранен. И скорее всего серьезно, раз пространство успевает пропитываться этим запахом.
Джагерджек осторожно выпустил онемевшую раненую кисть, бесшумно вытащил заткнутый сзади за ремень брюк второй пистолет.
- Эй, Шиффер! Голова не кружиться?
Хотя бы один звук...
Он попробовал осторожно выглянуть из укрытия и немедленно в основание черепа холодно уткнулся металл.
- ...м-мать, - только и смог он выдохнуть, усилием воли подавляя рефлексы. Дернься сейчас - снесет же голову к чертовой матери!
- Теряешь сноровку, Гриммджоу, - ровно сообщил со спины негромкий голос.
- Да пошел ты! - зло огрызнулся Джагерджек.
Хотелось выразиться покрепче, да только весь богатый словарный запас как-то резко улетучился, осталось лишь тупое оцепенение и непреодолимое желание провести языком по тонкой кисти, вынимающей оружие из собственной, замершей руки.
Так вот, откуда миндальный привкус в воздухе...
- Я пойду, - согласился Улькиорра, - И ты пойдешь вместе со мной. Раз уж вернулся. Вставай.

Подумать только, а ведь эра электронных технологий! А тут средневековье какое-то.
Когда Шиффер, аккуратно свинтив глушитель, сквозь свернутую в плотный ком куртку разрядил в стену всю обойму, Гриммджоу только бровь недоуменно выгнул. Когда резко отодрал от плеча присохшую бурой коростой рубашку и походя вытащил, подцепив ногтями, длинный осколок - напомнил себе, что это для него нормально, не кривясь ковырять живое мясо. Когда же он прижал к засочившейся свежей кровью ране раскаленное дуло - нервно сглотнул, начиная смутно догадываться, что подобные манипуляции сейчас не обминут и собственную покалеченную руку.
Бля-я-я, приплыли...

Гриммджоу сам себе удивлялся. И это было довольно непривычно.
Потому что даже сейчас, когда по правой руке от кончиков пальцев до самого плеча разливается обжигающими волнами пульсирующая в такт ударам сердца боль, когда кровь из рассеченного рукоятью «тауруса» надбровья заливает пол-лица и голова гудит, как разворошенное осиное гнездо, когда вывихнутое, при осуществлении идиотской, по сути своей, затеи выбить из рук Шиффера оружие, левое запястье ломит немилосердно, и, кажется, тошнота, периодически подкатывающая к горлу, вот-вот вывернет наизнанку многострадальные внутренности – он все равно хотел его. Желание жгуче растекалось по венам, пересиливая даже ярость от осознания собственного незавидного положения – охотник превратился в жертву.
Плевать.
Впрочем, если бы Улькиорра действительно планировал его убить, сделал бы это еще тогда, в больнице.
- Может, пора уже крестики ставить? – попробовал сострить Джагерджек через час блуждания по здорово смахивающим на канализационный коллектор катакомбам.
- Я знаю, куда идти, - не принял шутку Шиффер.
- Ну, тогда нам будет не так обидно потеряться тут нахрен и сдохнуть от этой вони!
- Хочешь вернуться?
- А можно?
- Нет.
- Слушай, Шиффер, тебе обязательно быть такой сволочью, или это врожденное?
- Много говоришь.
М-да, беседа как-то не заладилась.
Преодолев еще некоторую часть этого лабиринта, залитого по щиколотки вонючей жижей, они остановились перед рядом скоб, вделанных в скользкую от сырости стену, теряющимся в круглой шахте над головой.
- Давай, вперед, - развеял остатки сомнений Улькиорра, подтолкнув стволом в спину своего заложника.
И все-таки – канализация, окончательно определил Джагерджек, цепляя на сгиб локтя первую скобу.

***

Начальник отдела по борьбе с организованной преступностью, капитан Кучики Бьякуя, внимательно изучал рапорт тут же переминающегося с ноги на ногу лейтенанта. И по мере того, как сжимались в бледную складку тонкие губы капитана, все тоскливее и тоскливее становилось на душе у молодого человека, втайне проклинающего сейчас и "тупую скотину" Джагерджека, нарушившего прямой приказ и бешеной ланью метнувшегося вслед за скрывшимся в одном из ответвлений подземного комплекса Шиффером, и самого "мутанта херова" Шиффера, положившего в считаные секунды половину ребят, прежде чем у кого-то хватило-таки ума швырнуть в его сторону пару осколочных гранат, и больше всего - "скользкую тварь" Айзена, успевшего вычистить свое логово до зеркального блеска на стерильных столах в пустых операционных, а потом еще и заявившегося с добрейшей рожей требовать объяснений "этому беспределу". В сопровождении этой крысы Ичимару заявившегося, с учтенными до последней хреновой лампочки объемами "понесенного убытка"...
- Значит, вы подтверждаете факт доставки двадцати трех герметично запечатанных контейнеров, в которых по вашим сведениям транспортировался материал для незаконных генетических исследований, что и послужило достаточным основанием для начала операции до получения соответствующих санкций?
Старший лейтенант Абараи Ренджи немедленно пожелал себе провалиться сквозь вылизанный пол кабинета.
- Так точно.
- И где они?
Лед, зазвучавший в негромком голосе Кучики, мог бы опустить температуру воздуха в помещении на несколько градусов.
- Уничтожены взрывом, там же написано... - Ренджи осекся, наткнувшись на режущий взгляд начальника.
- Спасибо, лейтенант, я умею читать. Я, надеюсь, вы в полной мере осознаете, чем чреваты ваши самовольные действия.

"Ваши самовольные действия"! Скотина самовлюбленная!
Сотрудники отдела робко жались по стеночкам, избегая лишний раз попадаться на глаза беснующемуся после выволочки Абараю.
Конечно, его отстранили от дела. Естественно - занесли выговор в личное дело. Вполне ожидаемо - сделали мальчиком для битья, списав все на молодость и неопытность. Слабо тешило, что следствию по иску о взыскании материально ущерба не дали хода, сыграв на общеизвестных, в принципе, грешках - как ни крути, а Лас Ночес в первую очередь был борделем. Причем, борделем с большой буквы.
Ну, Джагерджек, тварь ты дикая из дикого леса, в твоих же интересах быть покойником, к тому моменту как Абараи Ренджи доберется до твоей поганой шкуры!
"Тайный агент", блядь! Джеймс Бонд хуев! Такую операцию завалил...

продолжение