Ох, пля... Без ста грамм тут не разобраться. Происходит примерно следующее - афтар слишком увлекся кельтской мифологией, разбавил все это собственными домыслами и решил что так и было, до того, как эти двое попали в Хуяко Мундо! Тип того))))

Узкая, словно вырезанная из слоновой кости, ступня упирается в грудь, толкая с неожиданной силой. И Зверь падает с кровати, зло рыча.
- Пош-шел вон! - не сказано - процежено. Сквозь зубы, брезгливо, как если бы в постель залезла крыса, как если бы в тарелку попало мышиное дерьмо...
Сволочь... Высокородный выблядок! Не хочешь делить постель для сна с нечистью? А ведь кровь – не водица, тебе ли не знать.
Думаешь, никто не догадывается, от кого понесла твоя матушка? Или, думаешь, никто не видит, как чураешься ты солнечного света? Не понимает, почему нет позолоты на посуде в твоем доме, как нет золота на тонких пальцах? Черная кровь в твоих жилах слишком откровенно разит тленом. Не от нее ли твоя нелюдская красота, а... Хозяин? Слышишь ведь, как бормочет в спину чернь - "нежить", "упырье отродье"… и тут же целует твои следы. Льстит тебе это? Они боятся тебя и на тебя же молятся. Ты всех здесь свел с ума. Но они все видят. Одна ошибка – разорвут в клочья. Не боишься?
Ничего. Зверь подождет. Будет ночь и будет холод. И ты сам придешь. Будешь ласков и покорен, позволишь когтям клеймить безупречное тело, позволишь все, лишь бы вернуть тепло в вены. Будешь платить единственным, что у тебя есть своего, всего за несколько глотков крови. За несколько часов жизни. Зная даже, что это чужая жизнь. И кровь чужая. Но другой у тебя нет, так ведь?
Зверь от души сквернословит, выпустив, наконец, когти и обдирая гобелены, оставляя глубокие борозды на каменных плитах, прежде чем замереть в оконном проеме и бросить через плечо уже почти спокойно:
- Ты знаешь, где меня найти.
Змей купался в поклонении и ненависти. Поэтому всегда был на виду, поэтому глушил голод вином в бесконечном фальшивом празднике, впитывая и свет, и тьму человеческих душ одинаково жадно.
Зверя воротило от скопления людей. Поэтому логово его располагалось в самой дремучей глуши, куда никогда не забирались ни лесорубы, ни охочие до редких трав девицы.
Упырь…
Самый живой из всех мертвых, самый отчаянный из всех смирившихся. Проклятый. Как и сам Зверь.
Только Он знал, чье это угодье. Только Ему позволено было безнаказанно сюда вторгаться.
Зверь ждал.
Но солнечный свет сменили сумерки, а шелест легких шагов не нарушил покоя нехоженных троп. Полнолуние высеребрило светлую шкуру Зверя, свернувшегося калачом на запорошенном палой листвой пороге, а Он все не шел.
Непривычная тревога сковала сердце, да только злость пополам с обидой не позволили внять чутью. Зверь был горд.
От луны до луны прождал он неслышную поступь, прежде чем звериная тоска вытеснила все прочее и заставила бежать, обламывая сучья, уже нашептывая: «Поздно!»
И было поздно.
Давно успело выстыть пепелище огромного костра позади конюшен. Дожди гладко вылизали остов, белеющий среди черных головешек.
Славное кострище, жарко полыхало…
Так жарко, что оплавились и потекли золотые оковы, намертво спаяв с железными кольцами, вбитыми в землю, по-птичьи хрупкие кисти.
Легкие, тонкие косточки Крылатого Змея…
Зверь выл, пока луна не закатилась за горизонт, и от этого воя стыла кровь в жилах на многие версты вокруг, разлетелись птицы, разбежалось зверье, и небо рыдало в ответ, выполаскивая из серебристой шерсти прах его сердца.
А потом он пошел собирать кровавую дань, безумный жнец, сорвавшийся с привязи. Он утопил землю в крови, и низкая луна жадно впитывала, как губка, багрянец пролитой крови, все ниже припадая к верхушкам деревьев, все сочнее наливаясь алой мякотью переспелого плода. Пока не сорвалась в одночасье.
И сердце Зверя остановилось.
Кто-то сказал бы, что он не смог жить без своего порочного божества. Чушь. Просто чтобы заглянуть в малахитовые глаза Смерти, сначала приходится и самому умереть. Ну, так, не в первой же!
Зверь подождет еще. На брегу Реки, несущей свои мертвые воды между двух миров, ни в одном из которых им обоим так и не нашлось места.
Слишком мертвые, чтобы жить, слишком живые, чтобы упокоиться. Они были обречены на этот ненормальный союз.
Зверь дождется, чтобы снова почувствовать на вздыбленном загривке грубую ласку ледяных пальцев, снова рычать на серебряный перезвон издевательского смеха и отрывисто хохотать на запредельную жестокость слов, хлесткими ударами пробуждающих что-то поистине восхитительное в нечестивой душе. Чтобы идти рядом по выстеленному прахом берегу, лениво прикидывая, как скоро Змею надоест бездействие, и что за эпоху выберет он на этот раз для своей меланхолии.
И был серый берег мертвой реки, и рыщущий в тенях гибкий силуэт. И было ожидание, длиной в вечность, прежде чем сизую дымку разорвали черные крылья.
- Давно ждешь? – Смерть равнодушно и холодно мазнула взглядом по напрягшейся фигуре, не заглядывая в пылающие безумием синие глаза Зверя.
- Только подошел! – осклабился он, сбрасывая звериную личину, выпрямляясь во весь рост, так, чтобы сверху вниз смотреть в тонкое, бледное лицо.
- Зачем явился? Я тебя не звал.
- А меня звать не надо, сам прихожу.
В огромных, малахитовых глазах нет привычного блеска, неуловимо изменился голос и уголки губ не кривятся с обычной презрительной издевкой. Зверь отгоняет неприятное чувство, мелкими отравленными коготками скребущее на сердце. Не на истлевшем давным давно куске плоти, а на настоящем, заклейменном печатями проклятья Сердце, которое может чувствовать так сильно, что становится больно. Нелепое, незнакомое доселе чувство, несущее понимание – вот теперь действительно конец.
- Мне надоело это все, - бесцветно роняют тонкие, серые губы.
- Какого черта! Сначала позволяешь себя сжечь, потом шатаешься хренову прорву времени не пойми где, даже я не нашел! Тронулся умом от безделья, а?! Ну, так пошли, напомним людишкам их место в пищевой цепи!
- Ты стал плохо слышать? Мне. Все это. Надоело. Тем более, появилось что-то интересное, у истоков Реки.
- У истоков? Что там может быть такого интересного, ради чего стоит отказаться от солнца и крови? – криво ухмыльнулся Зверь, сокращая разделяющее их пространство на один, последний шаг, - Скажи мне лучше вот что. Ты сам-то на кой ляд сюда заявился? Валил бы сразу к своим истокам!
Всего один миг скрещения взглядов, один удар сердца – и только тень смыкается там, где белело всего мгновение назад хрупкое тело.
Не войти в эту воду дважды. Каждый раз это другая вода. Но все равно одинаково холодно в ней, до кости вгрызается отдающий тленом лед. Бесконечная и вечная Река. Разве есть у нее исток?
Раз Змей так сказал, значит есть.
Однажды, когда Зверя начнет воротить от крови, когда солнце начнет опалять серебристую шкуру, а от запаха жизни будет тошнить, он, может быть, попробует найти этот исток. И кто знает, возможно даже поищет там Смерть с печальными зелеными глазами, так трогательно скрывающую тоску по Жизни за стеклом равнодушия.