предыдущие главы

Название: Самый сладкий яд
Фандом: Блич
Автор: mizar
Бета: mizar
Пейринг/Персонажи: Ноитора/Заэль, Гин/Заэль, Тесла, Улькиорра
Рейтинг: R
Жанр: ангст, драма, AU, ООС(?)
Статус: в процессе
Дисклеймер: не мое
Размещение: пишите на мейл, там посмотрим


Похоть

Заэль никому не позволял себя целовать. И сам никогда не целовал. Поцелуй четко ассоциировался с тухлым привкусом коньячного перегара, смешанным с табачной вонью, со слюной, размазанной неуклюжим, жадным ртом по губам и подбородку, с омерзительно скользким языком, шарящим беспорядочно во рту. При одной только мысли о подобных "ласках" его начинало нешуточно мутить.
Любовницы на нежностях не настаивали. Возможно, объяснялось это тем, что он подсознательно выбирал уже зрелых женщин, оставивших в прожженной юности трепетное стремление припасть в страстном порыве к устам возлюбленного. Впрочем, и само определение "возлюбленный" он так же старательно избегал на себя примерять.
Ни к чему не обязывающие, проверенные связи, подразумевающие залог физического здоровья и удовлетворение естественных, физиологических потребностей - ему хватало с головой. Оставалось только удостаивать себя всяческих похвал за искусно разыгрываемый и не менее искусно поддерживаемый образ нарциссичного гения, голубее самого синего неба, и не отвлекаться на сами собой отпадающие попытки "соратников" по нелегальному бизнесу приобщить "чудного ботаника" к "настоящим мужским развлечениям". Упаси, Господи. И даром не предлагать!
"Соратники" благополучно шарахались от "королевы генной инженерии", вероятно, дабы не заголубеть в непосредственной близости.
Избранная тактика оказалась хороша до поры, до времени. Кто же знал, что новоявленному головорезу в шайке недоразвитых исполнителей "монаршей воли", не требующей особого умственного труда, совершенно до лампочки какого там пола приглянувшееся тело? А приглянулся эксцентричный генетик долговязому брюнету с замашками серийного убийцы, основательно.
Зажатый в углу собственной же лаборатории, Заэль громогласно стращал всевозможными казнями позорно сбежавших ассистентов, и зло шипел с невозмутимой наглостью лезущему под юбку Джируге, что самое время, наконец, осознать смысл слов: "Отвали недоумок, усыплю к чертям собачьим! Тварь тупая... пошел вон!" Скорее всего, в моменты полового возбуждения у того напрочь отключались оба полушария головного мозга и дальнейшие действия диктовались уже совсем другим органом, к мыслительным процессам не имеющим даже косвенного отношения. В общем, своего Джируга в итоге добился таки, оттрахав рассудительно уступившего неоспоримому физическому преимуществу Гранца, на оперативно освобожденном от лабораторного инвентаря (практически - одним движением руки освобожденном) столе. Да так, что остаток дня Заэль прихрамывал и на волне праведного возмущения вплотную занялся занимавшей ненавязчиво последние полгода его мысли идеей , твердо зная, что даже если Айзен Сосуке и не разрешит использовать в качестве подопытных своих головорезов, уж одного-то кровожадного дегенерата ему точно простят.
Не сказать, что Заэлю так уж и не понравилось. Тут скорее заговорило уязвленное самолюбие. Его отымели. Качественно, чего греха таить. Но, унизительно. Рецидива он твердо вознамерился не допустить.
Намерение оказалось настолько непоколебимым, что уже через две недели периодически-регулярного траха по подсобкам, общественным и клубным туалетам, лестничным клеткам, пустым (и не совсем пустым, но кого это когда останавливало?) вагонам метро, Заэль с непроницаемо-сладкой улыбкой вручил "дегенерату" дубликат ключей от своей квартиры и пересмотрел график посещения любовниц.
Интимная жизнь занимательно разнообразилась. Примерно на полгода.
Они не расстались. Нельзя расстаться с человеком, с которым никогда не был вместе, так что, как такового, разрыва и не было. Просто в определенный момент их пути пересеклись в постели, а потом так же и разошлись. Ничего особенного. Дают - бери, бьют - беги. Такова жизнь.
Брать самому Гранц считал необходимым для здоровья. Брать себя - иногда, в рамках эксперимента, позволял. Бить - никогда и никому. Еще с тринадцати лет.
И все же, эту затянувшуюся интрижку с Джиругой вполне можно было назвать "отношениями", а применительно к жизненной позиции Заэля - в самом глубоком смысле этого слова. Отношениями странными, но иных в жизни двадцатишестилетнего гения не было. Изредка в голову закрадывалась крамольная мысль, что Ноиторе он, пожалуй, позволил бы себя поцеловать. Но тот не пытался, а просить Заэль не привык. Шальная мысль побыла и сгинула, вместе с деликатно изъятым у бывшего любовника дубликатом ключей. Выслушав потом бессвязные угрозы в свой адрес и отметив новые, занимательные подробности собственной генеалогии, Заэль вместо заранее заготовленной, прощальной речи, только обронил почти брезгливо: "Руки коротки".
Главное - резать быстро, чтобы не залило теплой жижей. Зашивать бесполезно, значит, надо прижечь. А чем прижигать эффективнее всего? Правильно. Чем-нибудь погорячее. Но так, чтоб не отвлекало от рабочего процесса. Пережидать депрессию в естественных условиях он сроду не пытался. Глупость какая. Особенно, когда в распоряжении биохимическое образование, высокотехничное оборудование и практически безлимитное финансирование.
Итак, к двадцати семи годам, Заэль-Апорро Гранц в кошмарных снах видел губительную эмоциональную зависимость от кого-либо, именуемую в народе влюбленностью, считал себя самодостаточной, всесторонне развитой личностью и тайно страдал от преступной непризнанности своего гения в широких кругах. Но, тот же элементарный здравый смысл удерживал от решительных шагов в сторону этого самого, пресловутого признания. Так что, приходилось довольствоваться заочной молвой, живым, неослабевающим интересом здраво- и правоохранительных органов, и пользоваться, не отягощаясь излишними моральными принципами, покровительством главы токийского мафиозного синдиката.
Неплохо для "подзаборной бляди", подначивал он сам себя каждое последнее воскресенье месяца, задумчиво рассматривая замшелый могильный камень, под которым покоился с сомнительным миром человек, переломавший ему жизнь.

***

Если насыпать в кофе толченого стекла, микроосколки обязательно повредят слизистые желудка и кишечника. Воспаление, загноение, и, если повезет, пока этот боров додумается обратиться в больницу, будет уже слишком поздно.
А если не повезет?
Пятьдесят на пятьдесят. Мало.
Уродливые, потные руки. Слишком грязные, чтобы касаться его тела. Не той грязью, что можно смыть водой, а той, что въедается в кожу, оставляет запах, что держится неделями, месяцами...
Можно чуть открутить вентиль горелки газового камина в спальне...
А если мать притащится? Ладно - мать. А если - Ильфорте?..
Не годится.
Иногда ему кажется, что он сошел с ума...
Разве так бывает?..
Господи! Разве так бывает?!!
Подменить снотворное лошадиной дозой личноизобретонной "дури"? Он жрет по три-четыре таблетки за раз - хватит, чтобы мозги спеклись. В сочетании с вечерней дозой спиртного, должно дать занимательный эффект. Но, не факт, что требуемый.
Черт, черт, черт! Все не то!
Заэль коротко вскрикнул и непроизвольно дернулся всем телом, когда член отчима с неизменной болью протиснулся в неподготовленный задний проход.
Тварь! Жирный боров! Тащится от крика и вида крови...
На глазах невольно выступили злые слезы. Не боли, не жалости к самому себе - именно злости. Злости, выжигающей изнутри, до угля вместо сердца.
Перерезать глотку ублюдку... Во сне, чтобы не сопротивлялся. Съехать на состояние аффекта, пройти курс лечения. Может, заодно от головных болей избавиться...
Просто зарезать. И давить на жалость. С его-то театральным талантом...
Тринадцать - очень удобный возраст.
Если стоять на коленях, опираясь на локти, и правильно прогнуться в пояснице - это совсем не больно. Даже без подготовки. Ну, чуть-чуть, в самом начале, когда возбужденная плоть входит в тело. А так - местами даже приятно.
Попробовав с парой старшеклассников Заэль знал это наверняка, но проклятому ублюдку нравится трахать его, перевернув на спину. Нравится стискивать короткими, толстыми пальцами тощие мальчишеские коленки. Нравится, когда Заэль одной ногой упирается ему в плечо, а пальцы другой позволяет обсасывать слюнявому рту, провонявшему табаком и выпивкой. Нравится смотреть в искаженное отвращением и болью красивое лицо пасынка, блаженно щерясь на всхлипывающие стоны.
За что, Господи?!
Иногда он заставлял мать смотреть. И она смотрела. Заэль не был уверен, что она действительно что-то видит - слишком пуст был взгляд черных глаз, пока ее сожитель насиловал ее младшего сына.
В эти моменты Заэль ненавидел мать почти так же сильно, как и обрюзгшую скотину, рвущую на ее глазах его тело своим коротким, толстым членом.
А вот ненавидеть брата не получалось. Когда тот со слишком откровенным облегчением отворачивался, если вечером, после ужина, руки отчима тяжело ложились не на его плечи, что стало уже закономерно. Когда смотрел, если ему приказывали, не насквозь, невидяще, как мать с ее пустыми глазами, а вполне осмысленно, с интересом ... Даже когда перехватывал на полпути в комнату, подкараулив под дверью, и тащил, почти насильно, в свою спальню...
Он очень старался ненавидеть Ильфорте. И не мог. Заэль любил брата, как, наверное, нельзя любить кого-то, с кем связан узами кровного родства. Но разве это что-то меняло?
Убить, убить ублюдка...
Сколько все это уже длилось? Слишком долго, чтобы не сойти с ума. Почему же он до сих пор не сошел? Ведь не сошел же?
Заэль так часто прокручивал в воображении детали разнообразных способов убийства, что иногда вздрагивал в неподдельном испуге, заслышав голос отчима - живого и здорового.
Хотелось выть в голос. И убивать. Не убить, а именно убивать. Медленно и с чувством, впитывая чужую боль по капле, как пил по капле душу самого Заэля его старший брат.

Отче наш, сущий на небесах...
- Ты похудел, - удивленно замечает отчим, пока Заэль заторможено сползает с кровати, - Я что, даю тебе мало денег, чтобы нормально питаться?
Да святится имя твое, да приидет царствие твое и на земле, как на небе.
Где-то глубоко внутри зарождается истерический хохот. Заэль тщательно умертвляет зародыш нервного срыва и, чуть поморщившись от резкой, простреливающей боли в висках, улыбается уже вошедшей в привычку полуулыбкой, издевательской и томной одновременно:
- Нет, вполне достаточно. А что, кости колются? Это, папочка, называется переходный возраст, - он пожимает плечами, наклоняясь за разбросанной по полу одеждой, - В период полового созревания колебания массы...
Хлеб наш насущный дай на сей день...
Закончить мысль он уже не успевает - рука отчима вцепляется в волосы на затылке, опрокидывая обратно на постель, а ладонь несколько раз, наотмашь, хлещет по щекам.
- Я тебе поумничаю, сучонок! - хрипит в лицо перегаром, - Ведешь себя, как блядь подзаборная! Ты на кого похож стал, а? Ты что из себя корчишь, шалава чертова! Одеваешься, как девка, волосы красишь...
Голос отчима срывается, едва Заэль вскидывает руки, словно в попытке выпутать из волос скрюченные пальцы, и выгибается, несильно вроде, но так, что под кожей тонко проступают ребра.
И прости нам грехи наши, как и мы прощаем должникам нашим...
И чуть разводит бедра, ни на миг не сомневаясь, что больной ублюдок не удержится и запустит лапу между ягодиц. А там скользко от его собственной спермы - не устоять.
Ну! Бери, тварь! Только не бей...
И не оставь нас во искушении, но избавь от лукавого...
Потому что проще уж замаскировать под развязное вихляние бедрами болезненное жжение в заду, чем вразумительно пояснить возникновение сочной живописи на светлой от природы коже и ловить потом насмешливые и, что хуже всего, понимающие взгляды день за днем. Синяки у Заэля держатся долго.
Ибо царствие твое, и слава, и воля...
- Су-учка!.. - хрипло выдыхает мужчина, рывком насаживая на себя худое тело, - Такая же, как твоя мамаша... сучка... похотливая...
Вовеки. Аминь.
- ...нравится тебе, а? Нравится, когда тебя братишка трахает?
Умри, тварь, пожалуйста, сдохни! Убью ведь, убью, тварь...

***

Новая лаборатория Заэлю не нравилась. Не нравилась решительно всем. Бездарно спроектированная схема расположения помещений, плохая звукоизоляция, проблемы с отоплением и вентиляцией, да еще и в черте города. Тихий ужас.
Именно так он и заявил сунувшемуся якобы с ревизией Ичимару.
- Акка-ана, - мягко протянул блондин, - Гранц, ты неблагодарен. Айзен... -сама так старался тебе угодить, так долго убеждал соседствующих домовладельцев, что им тут не нравится. А тебе сквознячок не угодил. Не хорошо.
Спорить с Гином не имело смысла по определению. Заэль и не спорил. В конце концов, Ичимару умел вовремя закрывать глаза и молчать. И хотя иногда Заэлю казалось, что его молчание обходится слишком уж дорого, выбор был невелик. Если, конечно, представить, что он вообще есть.

- Интересные места ты считаешь располагающими к задушевным беседам, - голос Гина еле пробивается сквозь зашкаливающие за пределы слышимости децибелы.
Заэль оглядывается через плечо, улыбаясь безумно-счастливо, и почти танцуя лавирует в сутолоке данспола к барной стойке. Перекинувшись парой слов с барменом, он кивает на тройной виток широкой лестницы без перил, на глянцевых ступенях которой вспыхивают в такт музыке яркие блики светового шоу. Лестница ведет на узкую балюстраду, изрешеченную занавешенными черным шелком провалами дверных проемов приваток.
- Здесь не ведется запись, - растягивая гласные сообщает Заэль, приблизив лицо почти вплотную, так, что ноздри щекочет опиумный аромат его черной помады, и, подхватив услужливо наполненный барменом высокий бокал, устремляется наверх.
Открытые до середины голени рваным подолом недоплатья ноги в сапогах из черной, лаковой кожи, на мягкой подошве, переступают с текучей, кошачьей грацией. Мысли, которые навевает эта походка, невообразимо далеки от приличных. И поднимаясь следом по гладким, похожим на стеклянные, ступеням, Гин с улыбкой думает о том, что игра обещает быть интересной.
- Итак? - Заэль растекается по черной оббивке широкого кресла, небрежно закидывая скрещенные ноги на подлокотник.
- Фу-у, вот сразу?
- Почему бы нет?
- Дай подумать... - Гин неспеша обходит второе кресло, изображая глубокую задумчивость, - Может, потому что кто-то очень не хочет, чтобы у его работодателя возникли вопросы. Много вопросов. М-м?
- На любые вопросы можно подобрать удовлетворительные ответы, - Гранц делает несколько глотков из своего бокала, чуть откинув назад голову, так, что видно - на плотно обхваченном высоким воротником горле нет острой косточки адамова яблока. Почему-то оно выглядит до невозможного пошло - это отчетливо видимое движение гортани.
- Но только если они не идут в разрез с цифрами.
Кресло мягко прогибается под тяжестью тела, достаточно упруго, чтобы не провалиться в уютное синтетическое нутро. Губы растянуты в улыбку. Этакий, полный кровожадного благодушия бледный шрам поперек лица.
- Мои цифры против ваших цифр, - почти оскал, ряд идеально ровных, фарфорово-белых зубов. Хорошие, здоровые зубки. Дашь палец, оттяпают руку по локоть.
- О! Это торг?
- Ну что вы, разве мы на базаре? Это непринужденная беседа в неформальной обстановке, разве нет? - Заэль движется, как большая змея, тянется каждой косточкой худощавого тела за вытянутой к столу рукой, опирается на край всей ладонью, поддается ближе, перегибаясь через столешницу, - Ничего у вас нет. Ни-че-го.
- Ни-че-го, - передразнивает Гин, возвращая довольную ухмылку, - И, конечно, никто никогда не догадается, как ты сливаешь результаты своих исследований самой крупной военной лаборатории страны, ведь твоя схема безупречна... Ой! Неужели я только что проговорился?
В том, как разливается по лицу Гранца восковая бледность, как выцветает улыбка на красиво очерченных губах, есть что-то изысканно-театральное. Почти безупречная игра. Вот только холодный, стальной блеск в янтарно-мерцающих глазах нарушает образ.
Что же еще? Какие грешки стоят того, чтобы срезать вдвое свой доход?
- Итак? - повторяет он чуть звенящим от напряжения голосом, наполняя пустые бокалы ядовито-зеленым настоем полыни и аниса.
- Я еще не придумал, - безмятежно заявляет Гин, любуясь сменой эмоций в быстро погашенном ресницами, вспыхнувшем взгляде. Уже лучше. Эстафета подхвачена.

- Как наш раненый на всю голову?
Понятно.
Заэль переборол желание предложить в самой язвительной форме проведать "раненного".
- Состояние стабильно.
Присутствие Ичимару действовало сейчас угнетающе. Особенно - сейчас. Когда сбился к черту цикл приступов со всей этой нервотрепкой, когда каждый шаг приходится просчитывать на два, на три хода вперед, чтобы исключить возможность неверного решения, не оступиться, не потерять все из-за одной ничтожной ошибки, из-за одного всего мгновения непростительной слабости. Он никогда не сомневался в себе. Во всем и всех, всегда и без исключения. В себе, в своем разуме - никогда. Даже на грани полноценного сумасшествия. Так какого черта сейчас происходит?!
- Это означает, что пациент скоро пустит в койку корни?
- Это означает, что еще рано выводить его из комы. Я еще не закончил тестирование смеси анальгетиков на основе кетанола...
- Ох, избавь меня от подробностей, - Гин с любопытством заглянул в ближайший распечатанный контейнер, - Признайся, Заэль, тебе просто нравится чувствовать свою власть над ним.
Тупая боль вяло толкнулась изнутри в череп. Заэль поморщился, автоматически потерев висок.
- Если это все, у меня еще много работы, - несколько резче, чем собирался, произнес он.
Ичимару удивленно оглянулся:
- Не может бы-ыть. Ты меня выпроваживаешь? Вот так не изящно и грубо?
- Просто ужасно, правда?
- Отвратительно.
В любое другое время это могло бы быть занимательно и даже интересно. Но не сейчас. Только не сейчас.
Гин может быть настоящей занозой или неосязаемой тенью, все зависит от его настроения, от общего уровня его скуки, да Бог знает, от чего еще. Иногда Заэль думает, что начинает улавливать дикую логику его действий. А иногда, что нет в них вообще никакой логики. Вот сейчас он просто молча уходит. Определенно разобравшись, что это самый удобный момент перехватить еще одну ниточку, затянуть потуже непрочную удавку, в которую, как ни абсурдно это, Заэль почти добровольно сунул голову.
И все же, уходит.
Нелогично и странно, и от этого молчаливого признания почти страшно. И хочется выть от липкого холода на сердце, от невозможности изменить хоть что-то.

- Охренели, Ичимару-сама? - смеется Заэль, разворачивается, скидывая с бедра руку Гина. Слова не вяжутся с откровенным вызовом, светящимся в заполнивших всю радужку зрачках. Несколько шагов вслепую, спиной, и толпа смыкается потревоженной водой, отделяя их друг от друга.
Это весело. Гину уже давно не было так весело. Но программа на вечер еще не окончена, и он не задумываясь следует за светлым пятном невозможной, вообще ни на что не похожей одежды Гранца, туда, где в текучем, пробирающем до костей первобытной чувственность ритме, экстатично улыбаясь уже движется гибкий силуэт, сполохом белого пламени среди черного с металлом и красного с золотом.
Танцует Заэль напоказ. Продается и посылает к черту, следуя извечному ритуалу отравленной сумасшествием крови - брать все, пить до дна, пока дыхание не пресечется, пока не стошнит от жара обнимающих рук и разжигаемой каждым движением безупречного тела похоти. Гин мог бы поклясться, что видит, как с кончиков длинных, унизанных золотом пальцев срываются невесомые серебряные нити невидимой паутины, как сворачиваются тугие петли и кольца вокруг неосторожных жертв этого гипнотического, змеиного танца, как тянет по раскинутой сети изголодавшийся демон чужую жизнь, подменяя украденное дыхание своим голодом - мерзко и бесчеловечно, и с непостижимым, завораживающим изяществом одновременно.
От впавшего в наркотический транс Гранца волнами растекается аура безумия. Оно густое и приторно-сладкое на вкус, как сандаловый запах его кожи, и похоже чем-то на глоток дурманящего дыма от тонкой скатки листьев кубинского табака и марихуаны. Оно просачивается сквозь поры и будоражит кровь, пробуждая примитивный, животный голод, чтобы утолить который, есть всего один способ.
Заэль больше не отталкивает скользящие по телу руки и гибко льнет в откровенно бесстыдном движении к чьей-то груди, даже не обращая расфокусированного взгляда на лица случайных партнеров в этом безумном танце.
Гин не вмешивается. Вплоть до того самого момента, когда Гранц неожиданно ясно смотрит прямо в глаза, резко остановившись. Эффект брошенного в воду камня наоборот.
Это игра. Бег по осыпающемуся краю пропасти, танец с красной тряпкой на кровавом песке.
Потерявший интерес к запутавшейся в сетях добыче, сытый паук лениво отпускает паутину, уже не контролируя натяжение нитей тонкими лапами, рискуя сам превратиться в жертву...
Ядовитая гадина. Это будет дорого тебе стоить.
"Бабочка" из вороненой стали не отбрасывает бликов и со стороны кажется, что эти несколько растянутых во вспышках света движений - продолжение танца, просто еще один участник.
Заэль хохочет, как ненормальный, и больше всего этот неестественный смех похож на начало нервного срыва. Позволяет выдернуть себя на улицу, на пронзительно чистый, в сравнении с ядовитой смесью дыма, спиртных и телесных испарений, воздух. И резко оборвав смех, замирает в неподдельном изумлении, когда Гин обхватывает ладонями его лицо и целует, властно и долго, пока мгновенная паника не гаснет под медленно опускающимися ресницами, а одревеневшим мышцам спины не возвращается расслабленная упругость.
Опиумная нотка сладко дразнит сквозь анисовую прохладу не сразу откликающихся на ласку губ...
Переход был почти незаметен, но он был. Шире зрачки, отрывистей движения, но главное - пальцы. Ритмично, с равными интервалами вздрагивающие пальцы левой руки. Сейчас эта конвульсивное сокращение мышц отдается в собственном предплечье, в которое вцепились эти тонкие, скованные золотом пальцы.
Автоматизм?
Гин не очень смыслил в психиатрии, но один из его клиентов страдал чем-то подобным, находя странное удовольствие в бесконечных жалобах на свою хворь. Клиент судился с частной психиатрической клиникой, поставившей неверный диагноз. Действительно, что за эскулап мог спутать астматика с эпилептиком?

Консьерж старательно делал вид, что в упор не видит, как постоялец несет на руках бессознательную и, очевидно, нетрезвую, странно одетую девицу. Только украдкой посмотрел вслед, возмущенно-завистливо классифицируя ношу, как дорогущую путану - одежда, волосы, на безвольно раскачивающейся в такт шагам руке сверкает целая ювелирная выставка...
Когда перед лифтом Ичимару аккуратно сгрузил "девицу" на низкое, широкое кресло, консьерж понял свою ошибку и, пожав плечами, отвернулся.
У богатых свои причуды.
Когда рано утром, еще засветло, "гость" спустился в вестибюль и невозмутимо велел вызвать такси, консьерж уже не смог понять, как принял его за девушку. Тем более - за шлюху. Одежда, конечно, странная. Но определенно не женская. Закрытая. Лицо... пожалуй, красивое, хотя в основном такие черты принято называть резкими, даже заостренными. Почему-то именно здесь уместнее казалось применить слово "точеные". Хотя, возможно, это лишь игра освещения.
Приехало такси.

Это был первый приступ за двенадцать лет. Это был первый раз, когда Заэль по-настоящему испугался. Не потому что кошмар вернулся. А потому что вернулся он в присутствии того, кто действительно мог это использовать.
В помещении, облюбованном под кабинет, всегда хранится резервный запас препарата. Несколько ампул есть в квартире. Еще несколько - во внутренних карманах одежды. Больше этого не повториться.
Заэль злился на себя за самонадеянность. Конечно, больше не повторится. Больше и не нужно. Непоправимое уже свершилось. Еще один человек знает его слабость, знает его уязвимое место. Один - это уже много. Двое - это катастрофа.
Сложные парциальные припадки не так ужасны, если находиться под медицинским контролем. Они предупреждаются, они лечатся... О, да! Они лечатся так долго, что можно сойти с ума, тупея под бесконечными капельницами, когда уже не важно час прошел или год - в отмирающем разуме это длится вечность.
Он не вернется в дурдом. Он скорее пустит себе пулю в висок, прямо туда, откуда начинает вкрадчиво стучатся все чаще и чаще тупая боль. За первым деликатным стуком - толчок порезче. Потом уже не стесняясь, словно раскаленным шилом, насквозь, пробивая кость... а потом? Что потом, он не помнит. Никогда не помнит. И хуже этого нет ничего.


Паутина

В неживом свете ультрафиолетовых ламп спящий похож на скелет, обтянутый кожей. Эффект усиливается запавшими щеками и неестественной худобой. Помноженное на высокий рост, это окончательно сводит к впечатлению, что к аппарату искусственного жизнеобеспечения подключен виртуозно выпотрошенный труп.
Но мерное попискивание датчиков подтверждает стабильность общего состояния, и бессменно дежурящий у постели, светловолосый юноша иногда позволяет усталости погрузить себя в короткий сон, на час-полтора, не больше. Иначе он может пропустить тот момент, когда на незакрытой повязкой, левой половине лица дрогнет веко уцелевшего глаза, обозначая пробуждение.
Вероятность этого ничтожна, но Тесла не верит, что с таким трудом вырвавшись из когтей смерти, хозяин не разберется с какой-то там комой.
Ноитора Джируга не оставляет долгов.

Тесла твердо знал, что умер.
Разве мог он выжить, после того, как не сумел защитить Ноитору-сама?
Смерть была отвратительна в своей бесполезности, и он от всего сердца презирал себя за то, что принял ее почти с облегчением, таким неуместным и жалким, лишь подтверждающим, что он, Тесла, все таки не заслужил подаренной ему жизни.
Но смерти и этого оказалось мало. Она подразнила мгновением пустоты и с пронзительно знакомым смешком зазвенела в сжавшемся от ужаса сознании:
- Рано на тот свет собрался, голубчик.
Ну, надо же. А он-то решил, что хуже быть уже не может...
Воздух ворвался в пустые легкие, изнутри раздирая тысячью раскаленных лезвий. Тесла дико закричал и согнулся вдвое, корчась в ломающей оживающее тело судороге. И никак не мог, старался, но не мог, даже просто вспомнить, как же это сделать - нормально вдохнуть. И зачем?..
- Нет, так дело не пойдет, - недовольно сообщил нараспев царапающий слух голос. Плечо обожгло жалящей болью. Ерунда в сравнении с тем, что началось мгновение спустя. Кажется, он даже потерял едва обретенное вновь сознание.
Но когда несколько хлестких ударов по лицу снова привели в чувство, отголоски быстро затихающей боли стали вполне сносными, только противно покалывало под кожей восстановившейся циркуляцией крови.
- У нас получилось! Он живой! - Гранц раскланялся несуществующей аудитории, - Всем спасибо, с некромантией мы закончили, - он ухватил ошалело оглянувшегося Теслу за подбородок, подсветил поочередно тонким лучом карманного фонарика расфокусированные зрачки, удовлетворенно кивнул и бросил на колени прозрачный пакет с одеждой, - шевелись, Франкенштейн, пересменка заканчивается. Морги, знаешь ли, довольно угнетающе действуют на мою психику. А она так хрупка...

- От того, что ты сторожевым псом тут сидишь, ничего не изменится.
Тесла вздрогнул, резко выпрямляясь в кресле.
- Заэль-Апорро-сама. Вы же говорили...
- Что? - силуэт генетика отделился от прямоугольника яркого света в дверном проеме, - Что мозг одного идиота, загипнотизированный сквозь череп немигающим взглядом едущего крышей от недосыпания другого идиота, вдруг проявит чудесную активность? Нет, такого я не мог сказать. Я же не идиот. А может, принести тебе бубен? - Гранц обошел кругом высокую койку, почти не глядя поменял на стойке капельницы пакет, - Будешь сидеть и бить в бубен, как тебе? Толку никакого, зато исключим для тебя риск перехода в растительную форму жизни.
Тесла никак не отреагировал на издевку, ответил ровно, не проявив внешне даже тени неприязни.
- Если это поможет Ноиторе-сама, буду.
Ему и не надо как-то проявлять свое отношение. Неприязнь подобного свойства осязается вроде запаха озона перед грозой. Она в самом воздухе. Реакция лакмусовой бумажки на катализатор.
- Не поможет, - в голосе Заэля прорезался металл, - Ни духи гор, ни бог грома тут ни при чем. Не поверишь, но даже окропление кровью младенцев и посыпание костным пеплом ему не поможет. Так что сделай одолжение - вернись в свою палату и не усугубляй нервным истощением собственное состояние.
- Вы хотели сказать - в камеру? Мое присутствие может навредить Ноиторе-сама?
- Ты оглох? Или окончательно отупел в своем фанатичном трансе? Твое присутствие. Здесь. Абсолютно. Бесполезно, - раздельно, чеканя каждое слово отрезал Заэль, начиная раздражаться уже всерьез. - И единственная причина, по которой я с тобой вожусь - несколько миллионов твердой, западной валюты, вшитой в твое тело. Это и есть единственная, функциональная ценность твоего существования. Еще вопросы? Нет? Так я и думал. А теперь - встал и пошел в свою "камеру", более комфортабельные апартаменты не предусмотрены сметой. Книгу жалоб я потерял где-то в морге. Интересно, что же я там забыл, не знаешь? Ах, да! Я кажется там опустошал холодильник с недотрупом одного клинического недоумка, не представляющего больше интереса ни для кого в этом нехорошем, злом мире!
- Пока жив Ноитора-сама, моя жизнь принадлежит ему, - твердо, хоть и негромко, произнес Тесла, - Если он скажет, когда очнется, что я для него бесполезен, только тогда...
Даже бровью не повел. На провокацию не ведется. Хорошо его Джируга выдрессировал.
- Тесла, пошел вон, - Заэль успокоился так же неожиданно, как и разозлился, без всякого перехода, и заговорил уже почти благожелательным тоном, - Пинать тебя я не буду, это не вписывается в мои взгляды на взаимодействие с предположительно разумными формами жизни, но аменазиновое распятие под галаперидол могу организовать, хочешь?
Что такое аменазин, Тесла уже знал, узнавать о еще какой-нибудь дряни, желания не возникало никакого. В конце концов, самое большее через час, когда вечно чем-то занятый Гранц уберется, он сможет вернуться.
Заэль никак не прокомментировал безмолвный уход Теслы, и взглядом напряженно-прямую спину провожать не стал. На самом деле сам по себе тот был ему так же интересен, как пустой пакет из-под физраствора. Все показатели уже сняты, некрозы исключены, реабилитационный период закончен. Псевдосмерть Теслы пришлась очень кстати, она позволила вывести тестируемые на нем имплантаты на черный рынок без риска погореть на полном отсутствии опытного материала, так что полубредовое желание Джируги вытянуть мальчишку с того света ни коим образом не шло вразрез с планами самого Заэля на этот счет.
Конечно, он безбожно врал Тесле.
Обо всем врал. Или не договаривал, как посмотреть.
О настоящем положении Ноиторы, находящегося в искусственной коме, в которую он был погружен специально, чтобы легче было восполнять пораженные ранением участки нервных тканей углеродным волокном. Нет, глаз ему конечно не восстановить, там и восстанавливать-то по сути нечего, разве что Джируга согласится потом на имплантацию оптического биопротеза, что маловероятно.
Об истинных возможностях почти полностью перекроенного тела самого Теслы, в котором функция сна, как таковая, и не заложена даже - сжигание токсинов происходит в фазе короткого сна, на которую мозг прерывается каждые два часа на секунду-полторы, в случае сниженной мышечной активности. Естественно, пока организм полностью перестроится на новый режим без соответствующей подготовки, а в, так сказать, автоматическом режиме, может пройти несколько лет, так что пока еще Тесла думает, что хочет спать, хотя срабатывает скорее автоматизм, а не усталость.
И, наконец, не счел нужным даже упомянуть о том, что вся эта возня затеяна с одной лишь единственной целью - официально мертвый Джируга имеет больше шансов подобраться к перебежчикам, чем любой из официально живых членов синдиката, независимо от уровня профессионализма. Вот только убрать обоих он вряд ли успеет, так что приоритетность цели Айзен чуть позже определит сам.
Удостоверившись, что коридор за запертой дверью пуст, Заэль занял кресло, с которого только что согнал Теслу, еще теплое, пропитанное запахом антибиотиков.
- Неплохо ты устроился, - обратился он к бессознательному телу своего "пациента", - Я бы даже позавидовал, если бы не маразм ситуации. Вот скажи мне, какого черта я перевожу на тебя столько материала? Все равно ведь сдохнешь, едва оклемаешься. И ни мне, ни тебе этого не изменить, Ноитора. А может, это карма? Как думаешь? - Заэль пересел на край койки, заглядывая в неподвижное, мертвенно-бледное лицо, наполовину скрытое под бинтами, - Не хрена ты не думаешь, тебе сейчас не-ечем ду-умать, правильно? Вот я и говорю - хорошо устроился. Удобно это, когда за тебя кто-то думает. А мне вот приходится много думать. За себя. За тебя. За Теслу твоего... За блаженного, сорвавшегося с цепи Шиффера, которого тебе ни за что не убить, Ноитора. А надо будет. Хотя бы попытаться надо будет. Хорошо хоть, за душегуба твоего думать не надо, он теперь личная головная боль Улькиорры. И знаешь, что смешно? Чем больше я думаю, тем меньше мне этот расклад нравится. Хочешь, скажу почему? - он всем телом придвинулся еще ближе, наклонился, щека к щеке, и зашептал на ухо, смакуя каждое слово, - Потому что мне не надо, чтобы ты кого-то убил. Они - моя ниточка, которая поможет мне выбраться из этого порочного лабиринта, где великий и страшный минотавр сожрет всех, если ему не оставят выбора. А ему не оставят. И он будет обрывать ниточку за ниточкой - стукачи, шлюхи, шестерки... однажды дойдет и до личной гвардии. И до меня однажды дойдет. А я так не хочу. Но с другой стороны - и тебя убить я не могу. Это ведь будет очень странно, правда? Да и не поможет это. Не ты, так кто-нибудь еще. Нет ничего банальнее, чем организовать кому-нибудь пышные похороны и сыграть в камлание над трупом. Но есть ты... И что же мне с тобой делать, Ноитора, раз уж ты есть? Что же мне со всеми вами делать дальше...

- Ты болен, Гранц.
Три слова, словно током ударившие по нервам. Он не дернулся, нет, но понадобилось долгих пять или шесть секунд, чтобы взять под контроль лицо. Почти вечность. Целая чертова вечность пристального, немигающего взгляда.
- Спасибо, доктор. Надеюсь, у вас есть лицензия, - каменеющие мышцы упрямо не желают подчинятся, но кто их спрашивает - был приказ улыбаться, мать вашу! Широко и безмятежно. Как на фотосессии. На камеру.
- Височная эпилепсия, - проигнорировал Шиффер этот выпад, - Ты умудрился запереть вместо себя своего брата, - не вопрос даже, констатация факта. Проклятье...
- Мы были похожи, - блеф бесполезен, бессмысленно блефовать перед монитором видеокамеры, перед снимающим показания осциллографом.
- Ты наблюдался у слабоумного психиатра?
- Мы были очень похожи - осклабился Заэль, медленно отодвигаясь от стола вместе со стулом, - И да, Айзен не знает. Мне можно идти вскрывать себе вены, или есть надежда на диалог?

"Диалог" - это, конечно, сильно сказано. Бартерный обмен. Стоило ли оно того? Хочется верить, что да.
Заэля не интересовали мотивы Улькиорры, достаточно было того, что вся эта каша давала неплохие шансы умыть руки. Время правления синдикатов и прочих преступных группировок близилось к концу. Останется мелочь, не представляющая для законников особого интереса, но на таких, как Айзен, сезон охоты уже открыт. И Гранц не собирался становиться сахарной костью, которой будут отвлекать впавшую в кровавый раж свору.