Женщина расчёсывала косу, 
пахнущую утренней рекой, 
гладила, потягиваясь, кожу, 
и скрипела кожа под рукой.

Свежие и твердые на зависть 
выпускала груди из руки, 
так что в небо сизое вонзались 
остриями темными соски.

Прикасались пальцы, словно к богу, 
сладко сознавая наготу, 
к втянутому, с бледным шрамом сбоку 
и с пушком девичьим — животу.

Но внезапно из-за хвойных игол, 
так жестоко стоя на своем, 
голосок девчоночий захныкал: 
«Бабушка, когда же мы пойдем?»

И лицо пробилось вдруг из тени 
молодо распущенных волос, 
и морщинок жалкое смятенье, 
выдавая старость, прорвалось...

Ну а тело будто бы летело, 
позабыв проклятые лета, 
тело, восставая, не хотело 
замечать предательства лица.

Женщина укрылась за орешник. 
Стоя у обрыва на краю, 
прятала в приличные одежды 
юность неприличную свою.

И навстречу мне, потупясь глухо, 
спрятав свое тело взаперти, 
вышла — ну не то чтобы старуха, 
но уже не женщина почти.

И отвел глаза я моментально, 
вроде размышляя про свое, 
и не выдал я, что знаю тайну, 
может быть, последнюю ее...