Прочитала; и категорически не согласна с теми, кто говорит, что эта её книга хуже чем «Фотосинтез»!

 

ПОКЕР

Надо было поостеречься.

Надо было предвидеть сбой.

Просто Вечный хотел развлечься

И проверить меня Тобой.

 

Я ждала от Него подвоха –

Он решил не терять ни дня.

Что же, бинго. Мне правда плохо.

Он опять обыграл меня.

 

От тебя так тепло и тесно…

Так усмешка твоя горька…

Бог играет всегда нечестно.

Бог играет наверняка.

 

Он блефует. Он не смеётся.

Он продумывает ходы.

Вот поэтому медью солнце

Заливает твои следы,

 

Вот поэтому взгляд твой жаден

И дыхание – как прибой.

Ты же знаешь, Он беспощаден.

Он расплавит меня тобой.

 

Он разъест меня чёрной сажей

Злых волос твоих, злых ресниц.

Он, наверно, заставит даже

Умолять Его, падать ниц –

 

И распнёт ведь. Не на Голгофе.

Ты – быстрее меня убьешь

 

Я зайду к тебе выпить кофе.

И умру

У твоих

Подошв.

 

 

БОЛЬ

Подарили боль – изысканный стиль и качество.

Не стихает, сводит с ума, поётся.

От неё бессовестно горько плачется.

И катастрофически много пьётся.

 

Разрастается, волей, глядишь, надышится.

Сеточкой сосудов в глазах порвётся.

 

От тебя немыслимо много пишется.

Жалко, что фактически не живётся.

 

 

СОЛНЦЕ

В схеме сбой. Верховный Электрик, то есть,

Постоянно шлёт мне большой привет:

Каждый раз, когда ты садишься в поезд,

У меня внутри вырубают свет.

 

Ну, разрыв контакта. Куда уж проще –

Где-то в глупой клемме, одной из ста.

Я передвигаюсь почти наощупь

И перестаю различать цвета.

 

Я могу забыть о тебе законно

И не знать – но только ты на лету

Чемодан затащишь в живот вагона –

Как мой дом провалится в темноту.

 

По четыре века проходит за день –

И черно, как в гулкой печной трубе.

Ходишь как слепой, не считаешь ссадин

И не знаешь, как позвонить тебе

 

И сказать – ты знаешь, такая сложность:

Инженеры, чёртовы провода…

Моё солнце – это почти как должность.

Так не оставляй меня никогда.

 

 

ЗА ТОБОЙ

По салютам, ракетным стартам,

По воронкам и перестрелкам –

Я слежу за тобой по картам.

Я иду за тобой по стрелкам.

 

Между строк, по чужим ухмылкам,

По аккордам, по первым звукам –

Я хожу за тобой по ссылкам,

Я читаю тебя по буквам;

 

Терпкой кожей своей барханьей,

В зоне полупустых бутылок –

Ты ведь чуешь моё дыханье,

Обжигающее затылок?

 

Разворачиваешься круто,

Гасишь фары и дышишь тяжко?

Позабыв, что твои маршруты –

Все мои: мы в одной упряжке.

 

Закольцованы, как в цепочке,

И, как звенья, литы и жёстки.

Мы столкнёмся в конечной точке.

На решающем перекрёстке.

 

 

ДАЛЬШЕ

С таких войн, как ты, никогда не прийти назад.

Впрочем, знаешь, тебе не стоит об этом думать.

С цифровых моих фотографий и пыль не сдунуть.

И не надо; я обойдусь без имён и дат.

 

Как на Вечный огонь придут на тебя смотреть –

Ты останешься от меня, когда я остыну.

Но пока я ещё иду, я прошла лишь треть,

Пока солнце лучистой плетью сечёт мне спину.

 

Пока я собираюсь к морю, но что с того –

Мне и там выводить стихи твои на обоях.

Я люблю тебя больше, чем ангелов и Самого,

И поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих - *

 

Ещё дальше; пока саднит, пока голос дан,

Пока прочь бегу, но до пикселей помню лица,

И ещё – не забыть Спасителя в чемодан.

Чтоб нигде не переставать за тебя молиться.

 

 

*  *  *

Я ведь не рабской масти – будь на чеку.

Я отвечаю требованьям и ГОСТам.

Просто в твоём присутствии – по щелчку –

Я становлюсь глупее и ниже ростом.

 

Даже спасаться бегством, как от врагов

Можно – но компромиссов я не приемлю.

Время спустя при звуке твоих шагов

Я научусь проваливаться сквозь землю.

 

Я не умею быть с тобой наравне.

Видимо, мне навеки стоять под сценой.

Эта любовь – софитовая, извне –

Делает жизнь бессмысленной.

И бесценной.

 

 

*  *  *

Лечь, лопатки впечатать в дно

И закутаться в ил, древнея.

Вот тогда станет всё равно.

А со временем – всё равнее.

 

 

СТИШИЩЕ

А факт безжалостен и жуток, как наведённый арбалет: приплыли, через трое суток мне стукнет ровно двадцать лет.

 

И это нехреновый возраст – такой, что Господи прости. Вы извините за нервозность – но я в истерике почти. Сейчас пойдут плясать вприсядку и петь, бокалами звеня: но жизнь у третьего десятка отнюдь не радует меня.

 

Не то(ркает). Как вот с любовью: в секунду – он, никто другой. Так чтоб нутро, синхронно с бровью, вскипало вольтовой дугой, чтоб сразу всё острее, резче под взглядом его горьких глаз, ведь не учили же беречься, и никогда не береглась; все только медленно вникают – стой, деточка, а ты о ком? А ты отправлена в нокаут и на полу лежишь ничком; чтобы в мозгу, когда знакомят, сирены поднимали вой; что толку трогать ножкой омут, когда ныряешь с головой?

 

Нет той изюминки, интриги, что тянет за собой вперёд; читаешь две страницы книги – и сразу видишь: не попрёт; сигналит чуткий, свой, сугубый детектор внутренних пустот; берёшь ладонь, целуешь в губы и тут же знаешь: нет, не тот. В пределах моего квартала нет ни одной дороги в рай; и я устала. Так устала, что хоть ложись да помирай.

 

Не прёт от самого процесса, все тычут пальцами и ржут: была вполне себе принцесса, а стала королевский шут. Всё будто обделили смыслом, размыли. Развели водой. Глаз тускл, ухмылка коромыслом, и волос на башке седой.

 

А надо бы рубиться в гуще, быть пионерам всем пример – такой стремительной, бегущей, не признающей полумер. Пока меня не раззвездело, не выбило, не занесло – найти себе родное дело, какое-нибудь ремесло, ему всецело отдаваться – авось бабла поднимешь, но – навряд ли много. Чёрт, мне двадцть. И это больше не смешно.

 

Не ждать, чтобы соперник выпер, а мчать вперёд на всех парах; но мне так трудно делать выбор: в загривке угнездился страх и свесил ножки лилипутьи. Дурное, злое дежавю: я задержалась на распутье настолько, что на нём живу.

 

Живу и строю укрепленья, врастая в грунт, как лебеда; тяжёлым боком, по-тюленьи ворочаю туда-сюда и мню, что обернусь легендой из пепла, сора, барахла, как Феникс; благо юность, гендер, амбиции и бла-бла-бла. Прорвусь, возможно, как-нибудь я, не будем думать о плохом; а может, на своём распутье залягу и покроюсь мхом и стану камнем (не громадой, как часто любим думать мы) – простым примером, как не надо, которых тьмы и тьмы и тьмы.

 

Прогнозу, как всегда, туманны, а норов времени строптив – я не умею строить планы с учётом дальних перспектив и думать, сколько Бог отмерил до чартера в свой пэрадайз. Я слушаю старушку Шэрил – её Tomorrow Never Dies.

 

Жизнь – это творческий задачник: условья пишутся тобой. Подумаешь, что неудачник – и тут же проиграешь бой, сам вечно будешь виноватым в бревне, что на пути твоём; я в общем-то не верю в фатум – его мы сами создаём; как мыслишь – помните Декарта? – так и живёшь; твой атлас – чист; судьба есть контурная карта – ты сам себе геодезист.

 

Всё, что мы делаем – попытка хоть как-нибуль не умереть; так кто-то от переизбытка ресурсов покупает треть каких-нибудь республик нищих, а кто-то – бесится и пьёт, а кто-то в склепах клады ищет, а кто-то руку в печь суёт; а кто-то в бегстве от рутины, от зуда слева под ребром рисует вечные картины, что дышат изнутри добром; а кто-то счастлив как ребёнок, когда увидит, просушив, тот самый кадр из кипы плёнок – как доказательство, что жив; а кто-нибудь в прямом эфире свой круглый оголяет зад, а многие твердят о мире, когда им нечего сказать; так кто-то высекает рифы, поёт, чтоб смерть переорать; так я нагромождаю рифмы в свою измятую тетрадь, кладу их с нежностью Прокруста в свою строку, как кирпичи, как будто это будет бруствер, когда за мной придут в ночи; как будто я их пришарашу, когда начнётся Страшный суд; как будто они лягут в Чашу, и перетянут, и спасут.

 

 

НЕДОГУМИЛЁВ

Погляди: моя реальность в петлях держится так хлипко –

Рухнет. Обхвачу колени, как поджатое шасси.

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка.

Не проси об этом счастье, ради Бога, не проси.

 

Дышишь мерно, пишешь мирно, всё пройдёт, а ты боялась,

Снова скоро будет утро, птичка вон уже поёт;

А внутри скулит и воет обессилевшая ярость,

Коготком срывая мясо, словно маленький койот;

 

Словно мы и вовсе снились, не сбылись, не состоялись –

Ты усталый дальнобойщик, задремавший за рулём;

Словно в черепной коробке бдит угрюмый постоялец:

Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём.

 

Слушай, нам же приходилось вместе хохотать до колик,

Ты же был, тебя предъявят, если спросит контролёр?

Я тебя таскаю в венах, как похмельный тебяголик,

Всё ещё таскаю в венах. Осторожней, мой соколик.

У меня к тебе, как видишь, истерический фольклор.

 

Из внушительного списка саркастических отмазок

И увещеваний – больше не канает ничего.

Я грызу сухие губы, словно Митя Карамазов,

От участливых вопросов приходя в неистовство.

 

Ведь дыра же между рёбер – ни задраить, ни заштопать.

Ласки ваши бьют навлет, молодцы-богатыри.

Тушь подмешивает в слёзы злую угольную копоть.

Если так черно снаружи – представляешь, что внутри.

 

Мальчик, дальше, здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ.

Но я вижу – ты смеёшься, эти взоры – два луча.

 

Ты уйдёшь, когда наешься.

Доломаешь. Обескровишь.

Сердце, словно медвежонка,

За собою

Волоча.

 

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Дробишься, словно в капле луч.

Как кончики волос секутся –

Становишься колючей, куцей,

Собой щетинишься, как бутсой,

Зазубренной бородкой – ключ.

 

И расслоишься, как ногтей

Края; истаешь, обесценясь.

Когда совсем теряешь цельность –

Безумно хочется детей.

 

Чтоб вынес акушер рябой

Грудного Маленького Принца, -

Чтоб в нём опять соединиться

Со всей бесчисленной собой.

 

Чтоб тут же сделаться такой,

Какой мечталось – без синекдох,

Единой, а не в разных нектах;

Замкнуться; обрести покой.

 

Свыкаешься в какой-то миг

С печальной мудростью о том, как

Мы продолжаемся в потомках,

Когда подохнем в нас самих.

 

 

СВОБОДА

Всё бегаем. Всё не ведаем, что мы ищем;

Потянешься к тыщам – хватишь по голове.

Свобода же в том, чтоб стать абсолютно нищим –

Без преданной острой финки за голенищем,

Двух гараммов под днищем,

Козыря в рукаве.

 

Все ржут, щеря зуб акулий, зрачок шакалий –

Родители намекали, кем ты не стал.

Свобода же в том, чтоб выпасть из вертикалей,

Понтов и регалий, офисных зазеркалий,

Чтоб самый асфальт и был тебе пьедестал.

 

Плюёмся люголем, лечимся алкоголем,

Наркотики колем, блядскую жизнь браня.

Свобода же в том, чтоб стать абсолютно голым,

Как голем,

Без линз, колец, водолазок с горлом, -

И кожа твоя была бы тебе как броня.

 

 

ВЫГОВОР С ЗАНЕСЕНИЕМ В ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Ну вот так и сиди. Из пальца тоску высасывая, чтоб оправдывать лень, апатией зарастать. И такая клокочет непримиримость классовая между тем, кто ты есть и тем, кем могла бы стать. Ну сиди так, сквозь зубы зло матерясь да всхлипывая, словно глина, что не нашла себе гончара, чтоб крутилась в башке цветная нарезка клиповая, как чудесно всё было в жизни ещё вчера. Приключилась опять подстава, любовь внеплановая, тектонический сдвиг по фазе – ну глупо ведь: эта жизнь по тебе катается, переламывая, а ты только и можешь дёргаться и реветь.

 

Вера-Вера, ты не такая уж и особенная, это тоже отмазка, чтоб не пахать как все; а война внутри происходит междуусобная, потму что висишь на чёртовом колесе, и повсюду такое поле лежит оранжевое, и дорог сотня тысяч, и золотая рожь, и зрелище это так тебя завораживает, что не слезешь никак, не выберешь, не допрёшь; тот кусок тебе мал или этот вот не хорош.

 

Да, ты девочка с интеллектом да с горизонтом, с атласной ленточкой, с косой резьбой; и такой у тебя под сердцем любовный склеп там, весь гарнизон там, и все так счастливы не с тобой; потому что ты, Вера, жерло, ты, Вера, пекло, и все бегут от тебя с ожогами в пол-лица; ты читаешь по пальцам смугло, ресницами бегло, но не видишь, где в этот раз подложить сенца.

 

Выдыхай, Вера, хватит плакать, кося на зрителя, это дёшево; встань умойся, заправь кровать. Все ответы на все вопросы лежат внутри тебя, наберись же отваги взять и пооткрывать. Бог не требует от тебя становленья быстрого, но пугается, когда видит через стекло – что ты навзничь лежишь полгода и, как от выстрела, под затылком пятно волос с тебя натекло.

 

Ты же славно соображаешь, ты вихрь, ты гонщица, только нужен внутри контакт проводков нехитрых.

 

Прсто помни, что вот когда этот мир закончится – твоё имя смешное тоже должно быть в титрах.