Катерина Истерман, главный редактор крупного издательства, выбежала из своего кабинета, потрясая только что прочитанной рукописью.

- Нет, я знала, что он нахал и сноб, но такое!

Стопка листов полетела на стол секретаря.

- Его самовлюбленность не знает границ! Я просила о чем? О сказке, детской сказке. Я готовлю сборник любимых сказок самых известных людей страны. Президент прислал сказку о маленьком ослике. Его жена – очаровательную поучительную притчу о старой щетке. А этот актеришка, которого во всех борделях обслуживают со скидкой, как постоянного клиента, - он написал целую поэму о самом себе!

Катерина снова схватила рукопись:

- Нет, ты послушай, начало потрясающее: «В одной маленькой провинции на юге большой страны, на берегу моря, где растут пальмы и все люди ходят в белой одежде…» Почему бы не сказать короче – в Голливуде! Это ведь предел его убогих мечтаний. Да только там, к счастью, своих звездунов хватает! Так вот, там, оказывается, «жил-был актер. Звали его Джонни». Оригинальненько, да? Читать надо: «Звали его Алекс Марр.» Ну, и дальше в том же духе! Бред! Если он вдруг позвонит, скажи ему, что он хам! А рассказы о своих «подвигах» пусть издает на собственные деньги!

И Катерина швырнула рукопись в корзину для бумаг.

 

В этот день было много работы, и секретарь госпожи Истерман ушла из офиса последней. Перед тем, как уйти, она вытащила из мусорной корзины помятую рукопись и, испуганно оглядевшись, сунула ее в свою папку. Говорят, любопытство – не порок.

 

 

«В одной маленькой провинции на юге большой страны, на берегу моря, где растут пальмы и все люди ходят в белых одеждах, потому что там очень жарко, жил-был актер. Звали его Джонни. На самом деле, его звали Джон. Но я называл его Джонни, потому что был с ним очень хорошо знаком. И однажды он рассказал мне такую историю.

«В те времена, - сказал Джонни, - когда режиссеры и продюсеры разрывали меня на куски, а статус «бесподобного» и «культового» уже порядком мне надоел, - вот тогда я придумал себе развлечение. Как мне тогда казалось, оригинальное и безобидное. Я завел правило, которое назвал «два плюс один». Это означало, что, снявшись в двух приличных картинах, третье предложение я принимал любое. Любое – значит, несерьезное. Какая-нибудь очередная экранизация комиксов, или псевдоисторическая мистика, или космическая фантастика про борьбу с обязательной галактической империей Тьмы, или просто рождественская сказка. От главных ролей в таких фильмах я, понятно, отказывался. А брал то, что называется «secondary primery» - «вторая первая». Вообще-то, я никогда не относился к этим ролям серьезно. Признаюсь, я просто на них отрывался. Да и как, скажите, не смеяться, когда от заказанной «многозначительной» улыбки у тебя уже кожа трещит на затылке, а режиссер с кислой миной говорит: это, конечно, хорошо, но как-то маловыразительно, давай-ка еще дублик – по-экспрессивнее!»

Но я отвлекся от темы. Простите, люблю импровизировать.

Так вот, из всех «вторых первых» мне особенно были по душе всякие маги и чародеи. Я научился виртуозно убивать взглядом и с первого дубля произносил любые заклинания. А эти плащи до пят! Я запахивал их так, что вызванный моим жестом порыв ветра сносил некоторые элементы декораций.

Потом мне это надоело, и я отменил свое правило. Но была и другая причина, по которой я это сделал.

Еще мой первый Повелитель Вселенной почему-то очень полюбился детям. Дальше – больше. А я детей терпеть не могу, уж простите мне эту странность. Но все бы ничего, пока меня не начали доставать из организации «Золотая свеча». Знаете, есть такая, они занимаются тем, что исполняют желания безнадежно больных детей. Например, захотелось какому-нибудь мальчишке с опухолью на спинном мозге пожать руку Бэтмену – и сестры милосердия в деловых костюмах начинают целую облаву на того, кто последним примерял черную шапочку с ушами. Впрочем, я слышал, многие из нашей актерской братии охотно соглашаются на такие деяния. А я не позволю затащить себя в больницу, даже если сверну шею. Я ненавижу яркий свет, ненавижу апостолов в белых халатах и панически боюсь умирающих. Мне кажется, что те, кто уже одной ногой в мире ином, намного сильнее стопроцентно живых и обладают властью над ними. Я очень хорошо помню: когда моя сестра умирала от болезни легких, рядом с ее постелью я начинал задыхаться…

В общем, я отказывался под любыми предлогами. Я давал деньги, подписывал какие-то письма, соглашался, что очередного плюшевого зайца подарят от моего имени, но визитов избегал. Лишь один-единственный раз я сдался, и до сих пор не простил себе этого. Наверное, я могу приносить людям радость только с экрана, а в реальной жизни от меня в этом деле мало проку.

 

Мне сказали, что меня очень хочет видеть девочка, умирающая от какой-то редкой и опасной болезни. Название я не запомнил, а если бы запомнил, вряд ли смог повторить. Каюсь, я пошел на обман. Соврал, что согласен, и назначил дату на полтора месяца вперед с условием, что приеду в клинику только если буду свободен от съемок, интервью и прочих дел.

За полтора месяца, я, понятно, напрочь забыл о данном обещании. Когда накануне мне перезвонили из той организации, я уже приготовился сказать, что, мол, извините, занят… И вдруг понял, что назначенный день у меня совершенно свободен. Я даже не поверил – такого не было уже лет десять! Полез в записную книжку. И – что вы думаете? – лист с соответствующей датой был абсолютно пуст! Я окончательно растерялся и пробормотал «да».

 

Пока меня вели по коридорам клиники, я выслушал столько советов по обхождению со смертельно больными, что меня начала бить крупная дрожь. Не употреблять слово «смерть»; не произносить слово «жизнь»; ни о чем не говорить в будущем времени; не гладить ребенка по голове; не вспоминать аналогичных случаев из собственной жизни (аналогичных, простите, чему?); не показывать, что тороплюсь; не обещать приехать еще раз (да Боже меня упаси!); улыбаться слегка, но постоянно; говорить тихо; излучать (это как?) только положительные эмоции… Не предупредили меня лишь об одном – о том, что в больничной палате ждут вовсе не меня.

Деловитая сестра милосердия распахнула белую дверь и вошла первой.

- Здравствуй, милая, - пропела она. – А к тебе гость. Угадай, кто?

После этих слов сестра вытолкнула меня вперед.

- Узнала? Ты рада? Еще бы!

И, не дожидаясь ответа:

- Ну, вы поболтайте немного, а я скоро вернусь.

Сестра исчезла; дверь за моей спиной стремительно закрылась.

Я стоял, как вкопанный. На моем лице застыла улыбка идиота. Я вцепился обеими руками в пластиковую лошадь, которую мне сунули в последний момент, потому что ее надо было простерилизовать, - и не знал, что делать.

Девочка (имя ее я забыл, а потом так и не смог вспомнить) смотрела мне прямо в лицо и явно меня не узнавала. Я глубоко вдохнул, словно собирался нырять, шагнул к ее кровати, осторожно, чтобы не задеть трубки от капельниц, положил лошадь ей в руки и сказал:

- Привет.

Она вздрогнула. Я испугался, что причинил ей боль, но это было не так. В ее взгляде что-то изменилось, и она сказала шепотом:

- Так это ты? Ты переоделся в нашу одежду, чтобы тебя не узнали?

Я ничего не понимал и продолжал тупо «излучать положительные эмоции».

- Какой ты молодой! – продолжила девочка. – Я думала, ты старше. Но, это, наверное, потому, что я никогда не видела тебя в такой одежде.

Кажется, я кивнул. Я догадался, в чем дело. Она хотела видеть на моем месте не меня, а какого-то персонажа, которого я где-то играл. Я лихорадочно начал перебирать в уме все мои «третьи» фильмы, но никак не мог остановиться на чем-то конкретном. Одновременно во мне росло удивление и сомнение. Я допускал, что маленькие дети не понимают разницы между героем на экране и актером, который этого героя играет. Но девочке было лет одиннадцать, и для ее возраста подобное заблуждение казалось несколько странным. Впрочем, я был готов изобразить кого угодно, лишь бы меня поскорее выпустили отсюда.

Девочка похлопала ладонью по краю кровати.

- Садись.

Я сел.

- Скажи, где ты сейчас живешь? Ты построил себе новую башню? Ведь Серебряную разрушили…

Я попробовал уцепиться за ее невольную подсказку – бесполезно! Я не помнил таких деталей. Но я уже открыл рот, и пришлось сказать:

- Да.

Но даже это произвело эффект. Девочка счастливо заулыбалась.

- Как хорошо! Скажи, а чем ты сейчас занимаешься?

Я окончательно растерялся. Что мне отвечать, если я даже не знаю, кто я?! Я посмотрел на потолок, покачал головой, тут же понял, что делаю что-то не то, но… Девочка истолковала мое поведение по-своему.

- О, прости! Это, наверное, тайна. Нельзя, чтобы узнали твои враги. Ничего не рассказывай! Скажи только, как мне к тебе обращаться?

Ситуация осложнилась. Я-то надеялся, что она произнесет имя сама, и тогда я наконец узнаю, кем мне надо прикидываться.

- Э-э… Зови меня Джоном, - сказал я, и тут же мысленно обругал себя идиотом.

- Джон, - повторила она. – Хорошо. Сейчас многих так зовут.

Потом она произнесла какую-то фразу, из которой я не понял ни слова, но по интонации догадался, что это просьба.

- Что? – машинально переспросил я.

Она повторила, но что толку? Она говорила на языке, которого я не знал. Но, очевидно, должен был знать мой герой!

- Я… Я постараюсь, - пробормотал я наугад. Девочка нахмурилась, и я понял, что фокус не удался.

- Джон, - серьезно и строго сказала она, - покажи мне твою левую руку.

Мне ничего не оставалось, как протянуть ей руку. Когда ее тонкие, почти прозрачные пальцы коснулись моего запястья… Даже сейчас у меня сердце останавливается от одного воспоминания об этом прикосновении! А тогда я чуть сознание не потерял. Мне пришлось собрать всю силу воли, чтобы не сорваться и не броситься вон.

Девочка перевернула мою руку ладонью вверх и внимательно осмотрела запястье. И тут меня осенило. Была, была такая роль! Я был чародеем, меня звали Ларгус, и на левой руке у меня был знак, магическая руна, благодаря которой я получил какое-то тайное знание. Эту руну я о-очень хорошо помнил! Гримеру приходилось перерисовывать ее по десять раз. Бедняга скрипел зубами, а сценарист, мнивший себя знатоком обеих магий, вопил, что это не руна, а портрет сушеной каракатицы. А я орал, что кроме него, этого никто не способен понять. Дело кончилось тем, что на третий день съемок гример сделал трафарет, заставил сценариста на нем расписаться, после чего я собственноручно выставил этого зануду из гримерки и пригрозил набить ему морду, если он еще раз пристанет к нам со своими идиотскими претензиями.

Теперь я узнал, кто я такой, но слишком поздно. Никакого знака у меня на запястье, разумеется, не было. Я оказался кем-то вроде провинциального Отелло, которому тщательно вымазали сажей лицо, но забыли загримировать руки.

Однако отступать было некуда. У меня не было в запасе второго акта, в котором можно демонстративно снять белые перчатки. И я решил идти до конца. Ведь я все-таки актер, и неплохой актер. А импровизация – это обычный профессиональный прием.

- Я сделал руну невидимой, - сказал я. Девочка подняла голову и посмотрела мне прямо в лицо.

- Я тебе не верю, - тихо сказала она.

Я заставил себя рассмеяться. В ее глазах промелькнуло сомнение, и я самонадеянно решил, что еще смогу выкрутиться. И тут же совершил еще одну ошибку, на этот раз – последнюю.

- Что мне сделать, чтобы ты поверила?

- Коснись потолка, - тут же ответила она.

Я посмотрел вверх – до потолка было не меньше двенадцати футов.

- Ты не маг, - сказала девочка. – Ты обманщик. Я рада, что ты не понял моей просьбы – ты бы все равно не смог ее выполнить. Ты не умеешь творить чудеса. Все, на что ты способен, называется спецэффектами. Я видела, как это делается. Еще до того, как я попала сюда, мама водила меня с братом в парк, который назывался почему-то «Страной чудес». Нам показали, как таким, как ты, меняют облик, как вас превращают в зверей, как делают, чтобы казалось, будто вы летаете по воздуху или ходите под водой. Это не чудеса!

Я попытался ее успокоить:

- Послушай, но ведь ты уже большая и понимаешь, что чудес не бывает!

- Вот именно! – воскликнула она. – И мама так говорит. А моя бабушка верила в чудеса, она знала все о Чудесной стране, настоящей Чудесной стране. Она знала, где эта страна, и – все равно она умерла. Знаешь, почему? Потому что теперь чудес не бывает. Вы с вашими спецэффектами истребили все чудесное на земле! Чудесное не выносит обмана. А вы все обманщики, только и всего!

Она стиснула игрушечную лошадь так, что внутри пластика что-то хрустнуло. Я и не думал, что у больной девочки может хватить на это сил.

- Я знала, что обманщиков много, - продолжала девочка, и в ее голосе послышались слезы. – Но тебе я верила. Ты казался таким… таким… настоящим! А теперь… Уходи. Уходи, ты, подделка!

Я попятился к двери. В эту минуту вбежали врачи, они, наверное, услышала крики девочки. Ее прижали к постели, сделали какой-то укол. Они суетились вокруг нее, а я стоял у стены и смотрел, как она вырывалась. Она не плакала, отбивалась молча. В какой-то момент я чуть не бросился ей на помощь. Но вместо этого я сбежал.

Я запутался в коридорах клиники, метался по ним, как по лабиринту. Наконец кто-то подсказал мне, где выход. Пока я ехал домой, я выкурил полпачки сигарет. Дома за час докурил остальные и вылакал бутылку бренди. Но хмель меня не взял. Мне просто стало плохо. Потом я уснул.

Мне стыдно в этом признаваться, но у меня так и не хватило духу позвонить в клинику и узнать, что стало с той девочкой. Да и как я мог это узнать, если даже имени ее не запомнил. Наверное, она вскоре умерла. Мне говорили, что ее болезнь неизлечима. А чудес на свете не бывает.

 

 

Секретарь госпожи Истерман аккуратно сложила листы рукописи и убрала в стол. Потом достала записную книжку и взяла телефон. После пятого гудка включился автоответчик.

«Привет, я Алекс, но меня как будто нет дома. Если у вас есть, что мне сказать, говорите лучше прямо сейчас, а я потом послушаю.»

Она чуть улыбнулась.

- Здравствуйте. Я Лиза Кин, секретарь издательства Катерины Истерман. Госпожа Истерман просила передать вам, что мы не сможем опубликовать вашу рукопись. Но я очень благодарна вам за что, что вы ее прислали. Спасибо, что помните меня, пусть и без имени. Это со мной вы встречались девять лет назад в клинике Святого Николая. Я выжила. Врачи не знают, почему это случилось. Но это случилось. Хотя чудес, конечно, не бывает. Еще раз спасибо.