Помяни, Человеколюбче Господи, души отшедших рабов Твоих младенцев, кои во утробе православных матерей умерли нечаянно от неведомых действий, или от трудного рождения, или от некоей неосторожности, или сознательно загубленных и потому не принявших Святого Крещения. Окрести их, Господи, в море щедрот Твоих и спаси неизреченною Твоею благодатию, а меня, грешную (имя), совершившую убийство младенца в утробе моей, прости и не лиши Твоего милосердия. Аминь.

(молитва женщины, совершившей аборт)


Она смотрела в зеркало с удивлением и испугом… На обычно бледных щеках появились какие-то странные коричневые пятна. Что это? Солнечные поцелуйчики-веснушки? Сомнение зародилось в ее душе. Неужели опять?!…

Малышка тихо посапывала в кроватке, она была спокойной и очень жизнерадостной. Ее искристый взгляд, постоянная улыбка – все говорило о том, что ребенок доволен жизнью, что он здоров и его здесь ждали… Ну почему так? Почему человеку дано право выбирать, кому стать избранным, живым и любимым, а кому отправиться в мусорный бак? И почему именно женщина должна делать выбор, кому из детей открыть дорогу в мир, а кому ее закрыть навсегда. Ведь это страшная ноша, и нести ее нужно до конца дней…

Доктор Евгенич молча вытирал руки. Она смотрела на него умоляющим взглядом, с ужасом ожидая приговора… И он кивнул головой.

– Как обычно. Я бы удивился, если бы ты не была беременна! Детка, ну когда вы начнете предохраняться? Говорил же тебе, что даже сидеть на диване рядом с Саней тебе надо в скафандре! Да, 16 абортов – это уже перебор! Как-то не по-людски.

– Какой срок? – еле слышно спросила Марина.

– Пять недель. Готовься. Завтра жду. С анализами и хорошим настроением.

В коридоре ее встретила подруга-доктор. Они любили потрещать, поболтать о своем, о женском, но сегодня было не до того. Оля, увидев заплаканные глаза подруги, молча взяла ее за руку и завела к себе в кабинет.

– Раздевайся. Уточним срок. Ну что ты, развела тут сырость. Первый раз такое счастье, токсикоза нет, все легко и просто, рожать надо. Это знак судьбы! – после этих слов из глаз пациентки просто ручьем потекли черные от туши слезы.

– Издеваешься? Бабе 35, третьего ребенка я не потяну. Ты же знаешь, что мне второго запрещали рожать с моим букетом…

– Никакого букета нет! Тебе вообще говорили, что ребенок с патологией будет, видели бы эти знатоки твою малявку – вот бы удивились! Ну, не реви. Вот, напугался, дружочек, – ласково сказала Ольга, изучая монитор. Брови ее удивленно поднимались, она даже присвистнула.

– Ну что, подруга, об аборте забудь. Сроки все вышли. Что-то Евгенич чувствительность потерял… Минимум четырнадцать недель. Так что будем сохранять, дорогуша. А вот тебе портретик на память. Первое фото, так сказать.

И подала маленький клочок бумаги, на котором среди черноты вырисовывался странный силуэт. Как она там что-то могла увидеть – непонятно. Только крючочек на этом листочке при ближайшем рассмотрении и ей тоже показался очень симпатичным и каким-то родным… Она уже начинала любить его...

А потом была война. Не мировая, конечно, так, локальный конфликт в пределах одного дома. Мягкий и шелковый, как казалось со стороны, Саня вдруг категорически запретил рожать. Не помогали ни слезы, ни трогательный портретик, ни простые человеческие слова. НЕТ! И это не обсуждалось.
дальше читать здесь: