"- Это я и без тебя знаю. Я же не идиот.
Ни один из нас не возражает. Только идиоты утверждают, что они не идиоты. Противоречить им бесполезно. Я знаю это на основании тех воскресений, которые провожу в лечебнице для душевно больных"

"Странное дело: если бы близкие при жизни иного покойника хоть наполовину так заботились о нём, как тогда, когда им от этого нет уже никакой пользы, трупы наверняка охотно отказались бы от самых дорогих мавзолеев; но уж таков человек: по-настоящему он дорожит только тем, что у него отнято"

"Близится вечер. Я читаю новости о семейных событиях и вырезаю извещения о смерти. Это всегда возвращает мне веру в человечество, особенно после тех вечеров, когда нам приходится угощать наших поставщиков и агентов. Если судить по извещениям о смерти и некрологам, то можно вообразить, что человек - абсолютное совершенство, что на свете существуют только благороднейшие отцы, безупречные мужья, примерные дети, бескорыстные, приносящие себя в жертву матери, всеми оплакиваемые дедушки и бабушки, дельцы, в сравнении с которыми даже Франциск Ассизский покажется беспредельным эгоистом, любвеобильнейшие генералы, человечнейшие адвокаты, почти святые фабриканты оружия  - словом, если верить некрологам, оказывается, на земле живут целые стаи ангелов без крыльев, а мы этого и не подозревали. Любовь, которая на самом деле встречается в жизни очень редко, после чьей-нибудь смерти начинает сиять со всех сторон и попадется на каждом шагу. Только и слышишь о первоклассных добродетелях, заботливой верности, глубокой религиозности, высокой жертвенности; знают и оставшиеся, что им надлежит испытать: горе сокрушило их, утрата невозметстима, они никогда не забудут умершего! Просто воодушевляешься, читая такие слова, и следовало бы гордиться, что принадлежишь к породе существ, способных на столь благородные чувства.
Я вырезаю извещение о смерти булочника Нибура. Он изображается в нём кротким, заботливым, любящим супругом и отцом. А я сам видел, как фрау Нибур с распущенными косами мчалась прочь из дому, когда кротчайший господин Нибур гнался за ней и лупил её ремнём от брюк; и видел руку его сына Роланда, которую заботливый папаша сломал, вышвырнув его в приступе бешенства из окна второго этажа. И когда этого изверга наконец хватил удар и он во время выпечки утренних булочек и пирожков на дрожжаж наконец упал, его смерть должна бы показаться великим благодеянием для согбенной горем вдовы; но она вдруг перестаёт в это верить. Всё содеянное Нибуром сгладила смерть. Покойный мгновенно превращается в идеал отца и мужа. Люди и без того наделены удивительным даром лгать и обманывать себя, но этот дар особенно блистает в случаях смерти, и человек называет его пиететом. Самое удивительное, что он очень скоро сам проникается верой в свои утверждения, как будто сунул в шляпу крысу, а потом сразу вытащил оттуда белоснежного кролика."

"Духовные пастыри освящают памятник, каждый во имя и от имени своего бога. На фронте, когда нас заставляли пристутствовать при богослужении и служители разных вероисповеданий молились о победе немецкого оружия, я размышлял о том, что ведь совершенно так же молятся за победу своих стран английские, французские, русские, американские, итальянские, японские священнослужители, и бог рисовался мне чем-то вроде этакого озадаченного председателя обширного союза, особенно если молитвы возносились представителями двух воюющих стран одного и того же вероисповедания. На чью же сторону богу стать? На ту, в которой населения больше или где больше церквей? И как это он так промахнулся со своей справедливостью, если даровал побуде одной стране.ю а другой в победе отказал, хотя и там молились не менее усердно! Иной раз он казался мне выгнанным старым кайзером, который некогда правил множеством госудаств; ему приходилось председательствовать на протяжении долгого времени, и всякий раз надо было менять мундир - сначал надевать католический, потом протестантский, евангилический, англиканский, епископальный, реформаторский, смотря по богослужению, которое в это время совершалось, точно так же, как кайзер присутствует на парадх гусар, греналеров, артиллеристов, моряков."

"Странно, думаю я, сколько убитых видели мы во время войны - всем известно, что два миллиона пали без смысла и пользы, - так почему же сейчас мы так взволнованы одной смертью, а о тех двух миллионах почти забыли? Но, видно, всегда так бывает: смерть одного человека - это смерть, а смерть двух миллионов - только статистика."

"- Видите! - с горечью восклицает Генрих, обращаясь к Ризенфельду. - Поэтому мы и войну проиграли! Во всем виноваты наша расхлябанная интеллигенция и евреи.
- И велосипедисты, - добавляет Ризенфельд.

- При чем тут велосипедисты? - в свою очередь удивляется Генрих.
- А при чем тут евреи? - отвечает вопросом на вопрос Ризенфельд."

"- Ах, Рудольф, - говорит Изабелла, и голос её вдруг становится глубоким и мягким. - Ни в чем нет лжи.

- Да.
- Конечно. Где и ложь, и где правда, знает только бог. Но если он бог, то не может существовать ни лжи, ни правды. Тогда всё - бог. Лживым было бы только то, что вне его. Если же существовало бы что-нибудь вне его или противоположное ему, он был бы только ограниченным богом. А ограниченный бог  - не бог. Значит, или всё правда, или бога нет. Видишь, как просто.

Я смотрю на нее, пораженный. То, что она говорит, действительно очень просто и очевидно.

- Значит, тогда нет ни дьявола, ни ада? - спрашиваю я. - А если бы они существовали, не было бы бога?

Изабелла кивает:
- Конечно нет, Рудольф. А сколько существует слов! И кто их все придумал.
- Запутавшиеся люди.
Она качает головой и указывает на часовню.
- Вот эти там! И они его поймали, - шепчет она. - Он не может выйти. А ему хочется. Но они пригвоздили его к кресту. 
- Кто же?
- Священники. Они крепко его держат.
-Тогда были другие священники, - говорю я. - Две тысячи лет назад. Не эти.
Он прислоняется ко мне.
- Они всё те же, Рудольф, - шепчет она, приблизив губы к моему лицу, - разве ты не знаешь? Он хочет выйти, но они дердат его взаперти. Кровь из ран у него течет и течет, и он хочет сойти с креста. А они его не пускают. Они держат его в тюрьмах с высокими юашнями, возносят к нему молитвы и курят ладаном, но не выпускают. Ты знаешь почему?
- Нет.
В пепельно-голубом небе над лесом высоко стоит бледная луна.
- Потомы что он очень богат, - шепчет Изабелла. - Он очень, очень богат. А они хотят захватить его богатство. Если бы он вышел из их тюрьмы, он получил бы его обратно, и тогда они вдруг обеднели бы. Всё равно как с теми, кого у нас здесь сажают под замок: тогда другие управляют состоянием другого человека и делают. что хотят, и живут, как богачи. Так вот сделали и со мной.

Я изумленно смотрю на неё. В лице её какая-то напряженность, но я ничего не могу по нему прочесть.

- Что ты хочешь этим сказать? - спрашиваю я.

Она смеётся.

- Всё, Рудольф! Ты ведь тоже знаешь. Меня увезли сюда, так как я стояла кое-кому поперёк дороги. Они хотят удержать в своих руках моё состояние. Но не беда, я и не хочу его получить.

Я всё ещё не свожу с неё глаз. 

- Но если ты не желаешь его получить, ты же можешь заявить им об этом; тогда у них не будет причины дердать тебя здесь.

- Здесь или в другом месте - не всё ли равно! А тогда почему бы и не здесь? Здесь хоть их нет. Они - как комары. А кому охота жить там, где есть комары? - Она наклоняется ко мне. - Потому-то я и притворяюсь, - шепчет она.

- Ты притворяешься?

- Конечно! Разве ты этого не знаешь? Притворяться необходимо, иначе они меня распнут на кресте. Но они глупые. И их можно обмануть.

- Ты и Вернике обманываешь?
- Кто это?
- Да врач.

- Ах, он! Этот хочет одного - жениться на мне. Он такой же, как все. ведь столько заключенных, Рудольф, и те, на воле, боятся их. Но распятого на кресте они боятся больше всего.

- Кто боится?

- Все, кто пользуется им и живёт за его счёт. Бессчисленное множество людей. Уверяют, будто они добрые. Но делают очень много зла. Просто злой мало может сделать. Люди видят, что он злой, и остерегаются его. А вот добрые - чего только они не творят. О, они кровожадны!

- Да, они кровожадны, - соглашаюсь я, странно взволнованный её голосом, шепчущим в темноте. - Они страшно много навредили; те, кто считает себя справедливыми, особенно безжалостны.

- Не ходи тужа больше, Рудольф, - продолжает шепатать Изабелла. - Пусть они освободят его. того, распятого. Ему, наверно, тоже хочется посмеяться, поспать, потанцевать.

- Ты думаешь?
- Каждому хочется, Рудольф. Пусть они осводят его. Но они его не выпустят, он для слишком опасен. Он не такой, как они. Он самый опасный из всех, потому что самый добрый.
- Оттого они его и держат?
Изабелла кивает. Её дыхание касается моего лица.

- Они бы опять распяли его.
- Да, я тоже думаю, - отвечаю я. - Они снова убили бы его, те самые, кто теперь ему поклоняется. И они убили бы его, как убивали бесчисленное множество людей во имя его. Во имя справедливости и любви к ближнему.
Изабеллу как будто знобит.
- Я туда больше не пойду, - говорит она, указывая на часовню. - Они вечно твердят, что нужно страдать. Чёрные сёстры! А почему, Рудольф?
Я молчу.
- Кто делает так, что мы должны страдать? - спрашивает она и прижимается ко мне.
- Бог, - отвечаю я с горечью. - Если только он существует. Бог, сотворивший всех нас.
- А кто накажет бога за это?
- Что?
- Кто накажет бога за то, что он заставляет нас страдать? Здесь, у людей, за это сажают в тюрьму или вешают. А кто повесит бога?"

"  Я стою еще некоторое время во дворе и размышляю: ведь природе понадобились миллионы лет, чтобы, развиваясь от амебы, через рыбу, лягушку, позвоночных и обезьян, создать старика Кнопфа, существо, набитое физическими и химическими шедеврами, обладающее системой кровообращения, совершенной до гениальности, механизмом сердца, на который хочется молиться, печенью и
двумя почками, в сравнении с которыми заводы ИГ Фарбениндустри - просто халтура; и это в течение миллионов лет тщательно усовершенствуемое чудесное существо отставной фельдфебель Кнопф - создано было лишь для того, чтобы прожить на земле весьма недолгий срок, терзать деревенских парнишек и затем, получив от государства довольно приличную пенсию, предаться пьянству!
Действительно, Господь Бог иной раз усердно трудится, а получается пшик!"

"Я больше не видел ни одного из этих людей. У меня не раз появлялось, желание съездить в Верденбрюк, но всегда что-нибудь да задерживало, и я говорил себе, что еще успеется, но вдруг оказалось, что успеть уже нельзя. Германия погрузилась во мрак, я покинул ее, а когда вернулся -- она лежала в развалинах. Георг Кроль умер. Вдова Конерсман продолжала свою шпионскую деятельность и выведала, что Георг находился в связи с Лизой; в 1933 году, десять лет спустя, она доложила об этом Вацеку, который был в то время штурмбаннфюрером. Вацек засадил Георга в концентрационный лагерь, хотя прошло уже пять лет с тех пор, как мясник развелся с Лизой. Несколько месяцев спустя Георг там и умер. Ганс Хунгерман стал оберштурмбаннфюрером и ведал в нацистской партии вопросами культуры. Он воспевал эту партию в пылких стихах, поэтому у него в 1945 году были неприятности и он потерял место директора школы; но с тех пор его притязания на пенсию давно государством признаны, и он, как бесчисленное множество других нацистов, живет припеваючи и даже не думает работать. Скульптор Курт Бах продел семь лет в концлагере и вышел оттуда нетрудоспособным калекой. Нынче, через десять лет после поражения нацизма, он все еще добивается маленькой пенсии, подобно другим бесчисленным жертвам нацистского режима. Он надеется, что ему наконец повезет и он будет получать семьдесят марок в месяц; это составляет около одной десятой той суммы, какую получает Хунгерман, а также около одной десятой того, что уже много лет получает от государства руководитель гестапо, организовавший тот самый концлагерь, где искалечили Курта Баха, не говоря уже о гораздо больших пенсиях, которые выплачиваются всякого рода генералам, военным преступникам и именитым партийным чиновникам."