Автор: Alvarya)))
Название: Не придумала еще
Бета: пока нет)))
Рейтинг: NC-17
Жанр: PWP
Предупреждения: слэш, ессно


Он чувствовал запах преследователя, эту гребаную вонь плебейского пота, растекающуюся в ночном воздухе. Совсем близко.
Тишина полуразрушенного поместья влажно пожирала звуки, чавкала грязью и ритмично отсчитывала секунды каплями воды, срывающимися с потолка. Затаивалась, звучно срыгивая внезапно осыпавшимися осколками каменной кладки, и снова алчно открывала пасть.
И он, и преследователь замерли, чувствуя друг друга всего в паре шагов. Одно движение, малейший шорох, и тишина вновь сорвется с поводка, мстительно разрывая звуки голодными зубами. И тогда снова – бег по пустым полуразрушенным коридорам, вспышки заклинаний, от которых стены медленно рушатся и умирают дымным мелким крошевом, и хриплое дыхание в унисон: жадное, быстрое, горячее.
Ему не было страшно. Страх остался далеко позади, дни и месяцы назад, там, где ему еще было что терять. Теперь только желание отомстить заставляло исхудавшее тело выживать, двигаться на грани возможностей, отвечать ударом на удар и снова бежать.
Заманить, впечатать кулак в печень, разбить в кровь ненавистное лицо, сполна насладиться чужой болью и… смотреть, смотреть, смотреть, как преследователь, ставший жертвой, молит о пощаде, валяясь у тебя в ногах и скуля от ужаса. Вот то единственное, чего он хотел, чем жил последние полгода.
Враг был сильнее. В прямой схватке у него не было бы шансов, но здесь, где он знал каждый поворот, каждую лестницу, каждый бесконечный коридор у него есть преимущество.
Перед глазами маячит тяжелая, обитая железом дверь. Сейчас он доберется до нее, откроет, мазнув по мореному дубу ободранным в кровь плечом, и будет впереди на один ход. Как у сундука бывает двойное дно, так и у этой комнаты существовал свой секрет. Любой, кто войдет в дверь и коснется косяка в нужном месте, перенесется обратно в коридор, на несколько шагов назад, в глубокую темную нишу. Когда-то там стояла разбитая сейчас статуя Немезиды. Пусть. Ему не нужны боги, чтобы карать.
Бросая за спину вспыхнувшее закатным солнцем взрывное заклятие, он не надеялся попасть, только создать пыльную завесу, чтобы успеть, не дать увидеть себя, исчезающего в зыбком мареве перемещения. Света было мало, но преследователь мог увидеть, понять, насторожиться…
Чернильная темень вцепилась в плечи. Он замер, стараясь дышать беззвучно, боясь выдать себя. Тишина потрескивала звуками медленных осторожных шагов по каменному крошеву. Он бездумно считал их, весь обратившись в ожидание. Вот сейчас преследователь уже должен подойти к проему двери, заглянуть внутрь. Он перенес вес на носки, готовясь к броску. Сейчас…
Свет люмоса резанул привыкшие к темноте глаза. Он зажмурился на мгновение и потерял ниточку ощущений, связывающую его с преследователем. Тишина довольно слизнула последний отзвук шагов, яркое пятно заметалось под веками, и странное, жалящее чувство в груди, усиливающееся, когда преследователь был рядом, вдруг истончилось и исчезло.
Тело хлестнуло едкой волной паники, но тут знакомый омерзительный запах предупреждающе ударил в ноздри. Он стремительно пригнулся, посылая оглушающее заклинание в глубь ниши, и метнулся прочь: «Догадался, сволочь! Догадался! Кровь на косяке увидел, гад!»
Преследователь атаковал такой же малиной вспышкой, но он был уже далеко, ныряя в спасительную темноту безоконного пространства.
Арочный вход в подземелье в противоположном конце зала, еще вчера зиявший беспроглядным мраком, оказался завален огромными глыбами.
Выхода нет.
Он вжался в стену у двери. Не слишком хорошее место, чтобы сразиться в открытую. Палочка нетерпеливо дрожит в руке.
Тишина ликует, смакуя сдавленное дыхание. Голос преследователя добавляет ей опьяняющей хрипотцы:
– Тебе не уйти на этот раз.
Он молчит. Не в его правилах снисходить до грязнокровных выскочек. Преследователь продолжает говорить, и его низкий голос вязнет в стылом воздухе:
– Там нет выхода. Тебе некуда бежать,– звуки мечутся эхом и блекнут в безразличии ответного молчания. Еще одна попытка:
– Я могу убить тебя.
Он только ухмыляется. Смерть не то, чего он боится.
– Никто не придет тебе на помощь. Ты последний оставшийся на свободе Пожиратель смерти.
– Я последний из рода. Это волнует меня больше, – он морщится, осознав, что поддался слабости и ответил. Слишком долго тишина была его единственной наперсницей.
Несколько беззвучных шагов уводят от опасной теперь, гладкой стены.
Преследователь хмыкает:
– Сегодня эта гонка закончится. Так или иначе, но закончится. Не хочешь процитировать завещание?
Он сжимает зубы. Одной глупости на сегодня достаточно.
Преследователь швыряет в зал шар света, но он уже готов, ускользая по отполированному камню в тень массивной колонны. Нужно успеть привыкнуть к освещению, когда он обнаружит себя, послав очередное заклинание.
Преследователь молчит, и тишина напряженно ждала еще одного вкусного, лакомого звука.
Он появляется из своего укрытия, добавив вспышку магии в неяркое освещение, и их тени, сплетаясь в объятиях, танцуют по стенам.
Удар, отступление, скольжение вбок, снова атака – и осколки ближайшей колонны осыпаются на него ранящей лавиной. Щит в последний момент падает, не выдержав, и тяжелый, словно могильная плита, камень падает рядом и вскользь задевает руку, на секунду парализовав ее.
Палочка улетает в темноту, и он чувствует, будто лишился части себя, естественного продолжения ладони.
Преследователь не двигается, видя злые прищуренные глаза и кривую улыбку.
Он замирает, не пытаясь ускользнуть. Его тело балансирует на грани взрыва, готовое к мгновенному прыжку, и преследователь, чувствуя это, осторожничает, хотя он почти беззащитен теперь: истощенный, лишенный оружия, загнанно вдыхающий нелюдимую сырость воздуха.
Тишина кружит вокруг. Она смеется ему в уши и что-то шепчет: безумное, сытое, довольное.
Преследователь не выдерживает первым – связующее заклинание едва не касается его стремительно движущегося тела. Спину остужает гладкость очередной колонны. Рука начинает двигаться, и пальцы снова обретают чувствительность.
Он рад этому. Странное жженое чувство, поселившееся в груди, когда преследователь появился на пороге ночи в его укрытии, усиливается. Он видит движение полутени на полу, неясную среди таких же слабых полутеней и бросается навстречу, сбивая преследователя с ног.
Они дерутся, но он слабее от длительной голодовки и скоро оказывается на полу, морщась и чихая от обильного запаха пыли. Разбитое лицо преследователя утешает слабо. Лопатки ноют от заломленных за спину рук, тяжелое, откормленное тело давит на поясницу.
Он пытается не дышать, хрипя сквозь зубы, и не дать услышать стон от адского огня боли, пожирающего внутренности.
Преследователь успокаивает дыхание, сплевывает кровь и хрипло надрывно смеется.
Он слышит слова лечебных заклинаний и несколько очищающих. Кровь преследователя перестает капать ему на спину, а руки внезапно оказываются над головой, перехваченные обычной магловской веревкой.
Стыд мажет по бледным щекам алой краской, когда тяжелое тело вытягивается на нем, прижимая к прикрытым тонкой тканью брюк ягодицам доказательство чужого возбуждения. Он отдергивается от языка, мазнувшего слюной ухо, но рука преследователя, лежавшая поверх его рук, перемещается на затылок, разворачивая голову к отчаянно-горячим губам.
Он теряется, когда вместо того, чтобы причинить боль, они только ласково проводят по его – холодным и сжатым в тонкую линию.
Преследователь больше не смеется. Только стонет, вжимаясь в него, вцепившись в плечо и шепча, шепча, шепча:
– Я спрячу тебя, только согласись быть моим. Никто тебя не найдет, никто ничего не узнает. Я хочу тебя, всегда хотел тебя, только тебя. Согласись быть моим, и не будешь ни в чем нуждаться. Согласись, иначе мне придется убить тебя. Решайся. Сейчас…
Он молчит и закрывает глаза. Он ничего не чувствует, кроме холода, сводящего судорогой живот и парующего животного тепла преследователя, исходящего запахом пота.
Тишина покусывает его щеки и гладит пальцы еле заметным ветерком. Он оглядывается. Глаза замечают в завале щель, достаточную для его худого тела. Он тут же выдыхает: «Да».
И преследователь впивается жадными губами в его шею. Приподнимается, срывает с себя мантию, расстилает ее рядом.
Он сам перекатывается на черное шерстяное пятно, расплывшееся по полу. Преследователь сдавленно охает и кончиками пальцев осторожно проводит по его несвежей рубашке. Останавливается на поясе и тянет черную, с седым налетом пыли, ткань вверх.
Его кожа белая, как первый нехоженый снег.
Он протягивает связанные в запястьях руки, но преследователь только качает головой и облизывает старые царапины на ребрах ладоней.
Пальцы бережно расстегивают пуговицы, раздвигая материю медленно, благоговейно.
Он ежится от холодного воздуха, но горячие губы разгоняют мурашки с безукоризненной кожи. Обширный кровоподтек на боку портит идеальную картину, и преследователь недовольно фыркает, доставая палочку и залечивая след своего удара.
Он недоуменно хмурится, когда чувствует слабую искру удовольствия от ласкающих торс ладоней.
Преследователь улыбается, снова покрывая его поцелуями. Осторожно касается губ и сразу отстраняется.
Он смотрит в бесконечно темные в окружении бледного света глаза и заставляет себя разжать судорожно сжатые зубы. Жаркий рот приникает к его, и он вздыхает, пытаясь ответить.
Преследователь стонет и ныряет языком глубже.
Он укрыт аурой чужой магии и крупными, не такими узкими как у него, ладонями, поглаживающими бедро.
Пальцы расстегивают брюки, дразня скользящими прикосновениями, и его, давно не знавшее ласки тело, отвечает разгорающимся возбуждением.
Теперь его быстро раздевают. Голые пятки встречаются с ледяным полом, и колени непроизвольно сгибаются, устраивая их на теплой шерстяной подстилке.
Преследователь неумело, с энтузиазмом тычется ему в пах губами, прихватывает мошонку, проведя носом по тонкой, светлой дорожке волос от пупка вниз. Отчего-то смешно и горько, и он позволяет себе устало улыбнуться, глядя в неясную мглу потолка.
Тишина довольно мычит и причмокивает, когда его член медленно облизывают от основания до головки и погружают в обжигающий, алчный рот.
Шершавые пальцы беззастенчиво гладят его ноги, живот, едва касаясь, оставляя на коже тени ускользающего тепла.
Ритмичное движение губ заставляет его судорожно глотать воздух. Тишина бесится, выцарапывая из его горла стоны, но он молчит. Молчит даже тогда, когда чувствует скользкие от слюны пальцы, вдавливающиеся в тело.
Он подавляет волну паники и заставляет широко расставленные ноги остаться на месте. Глаза упираются в высокий ботинок преследователя, из-за которого торчит рукоять охотничьего ножа. Он с трудом отводит взгляд.
Теплая ладонь теребит прячущийся за полуснятой рубашкой сосок, и он толкается больше не удерживаемыми бедрами вверх, глубже в горячую влажность чужого рта, пытаясь удержать спадающее возбуждение.
Преследователь позволяет ему несколько торопливых движений, давится, отстраняется и снова прижимает его к полу.
Пальцы скользят в нем, раздвигаются, вызывая острое, постепенно затухающее чувство дискомфорта. Он не замечает, как тело начинает едва заметно подаваться навстречу чужой руке и губам, упрямо наполняющим выцветший до блеклой серости взгляд темной пеленой желания.
Но это замечает преследователь и, выпустив его член изо рта, тянется за поцелуем. Глаза закрываются, и его ответ становится почти искренним. Осторожная ласка вызывает странное чувство. Он с ужасом ощущает, что многолетняя ненависть неудержимо меркнет в душе, оставляя за собой бездонную, ничем не заполненную яму пустоты. Он отшатывается, не в силах смотреть в нее. Его связанные руки опускаются на шею преследователя, словно обнимают, удерживая горячее смуглое тело между собой и пропастью.
Он шепчет: «Сядь. Позволь мне вести».
Пальцы покидают его тело, и он морщится.
Преследователь обхватывает его талию и тянет вверх, не пытаясь освободиться, только блестит настороженными глазами и усаживает его на свои бедра.
Пряжка на ремне чужих, снятых второпях только до колен брюк холодит ягодицу. В живот упирается горячий напряженный член. Он вздрагивает от этого контраста и приподнимается, еле слышно выдыхая: «Помоги».
Колени щекочет колючая шерстяная ткань. Он чувствует, как скользкая от выступившей смазки головка упирается в анус, направленная загорелой ладонью. И медленно опускается, насаживая себя на твердую обжигающую огнем плоть. Дыхание преследователя сбивается.
Тишина ликует, наконец, получая от него долгий болезненный стон.
Его голова запрокидывается. Он снова смотрит в потолок и чувствует, как отросшие волосы растекаются по плечам невесомой волной.
Преследователь покрывает его шею жадными поцелуями. Ладони нетерпеливо поглаживают спину под рубашкой, суетливо, беспокойно, словно пытаются удержаться от того, чтобы не дернуть его рывком вниз.
Он только улыбается насмешливо и приподнимается, опираясь на широкие плечи, чтобы следующим движением опуститься еще ниже. Еще раз. До конца.
Руки на его спине на секунду замирают и скользят вниз, обхватывая ягодицы, поддерживая и помогая снова приподняться.
Он жалобно стонет, больше не скрываясь. От того, что кровь шумит в ушах, от того, что возбуждение тает, вытесненное болью, от того, что чужие пальцы так осторожны и заботливы. Ему страшно от этого.
Он закрывает глаза и находит удобный для себя ритм движений, выгибая спину и отстраняясь, насколько позволяют связанные в запястьях руки.
Тишина давится звуками. Боль испаряется вместе с выступившей испариной.
Он чувствует вновь оплетающее тело удовольствие и это пугает его еще больше. Наслаждение ширится, наполняя кровь огнем, и он стонет уже иначе, почти так же сладко как и его… преследователь.
Губы невесомо касаются его плеч и ключиц. И внезапно ему хочется почувствовать их на своих. Но он только зарывается носом в спутанные черные волосы и глубоко вдыхает. Густые пряди пахнут высохшей на летней жаре луговой травой.
Он очень давно не видел солнца.
Преследователь шепчет ему: «Хватит, хватит, не могу больше» – торопливо снимает сцепленные руки со своей шеи и опрокидывает его на спину.
Он отворачивается от чужих губ и стремительно перекатывается на живот, становясь на колени. На лоб давит перетягивающая руки веревка. Теперь он не может видеть чужого лица. Это хорошо
Тишина вскрикивает, и тихо звякает злополучной пряжкой ремня.
Он болезненно шипит, когда преследователь входит в него одним жестким движением. Но тело быстро привыкает, и стон выгибает спину вновь накатывающим удовольствием.
Он поворачивает голову, и взгляд снова упирается в рукоять охотничьего ножа. Он не отрывает от нее глаз.
Преследователь вбивается в него быстрыми, жадными движениями, крича на ухо:
– Скажи, что ты мой! Скажи! Скажи, Малфой!
Он молчит. Его член обхватывает настойчивая ладонь, и ритмичные волны удовольствия перерастают в десятибалльный шторм. Он стонет.
– Скажи же, мать твою! Малфой!
Он сопротивляется, но тишина безжалостно вытягивает из него протяжный крик:
–Поттер!
Он выстреливает спермой в теплую руку, и захлебывается накатившим блаженством, вплетая свой голос в похожий на вой стон Поттера, содрогающегося в экстазе. Тот дрожит и делает несколько последних вялых движений.
Тяжелое тело давит на его спину десятитонным камнем. Он скидывает его с себя и вытягивается на сбитой в неуютные складки мантии.
Они лежат на боку. Рука Поттера покоится на его руке. Стыдные ощущения в заднице коробят, но он не двигается.
Снова становится холодно.
Тишина бродит вокруг, спокойная и удовлетворенная.
Он думает, что, несмотря на связанные руки, можно быстро выхватить нож и воткнуть его в беззащитный бок Поттера. Забрать у него палочку. Разрезать веревки, сжав зубами рукоять, одеться и пролезть в ту щель в завале, через которую более широкий в кости Поттер просто не протиснется… если вообще останется жив.
Тишина довольно урчит, слыша его мысли, но он все не двигается, позволяя смуглым пальцам лениво путешествовать по своей коже.
Мгновения безвозвратно растворяются в этом неторопливом, смущающем движении.
Он колеблется. Не от страха неудачи, за которой неминуемо последует смерть. Он не боится ее, в руках Поттера всегда быстрой и бескровной.
Нет, он не боится смерти.
Тишина мечется по стенам, вновь голодная, злая и ненасытная. Она выпивает его до дна. День за днем. Равнодушно и безжалостно. Он не боится смерти. Он боится тишины.
Он колеблется...