[300x384]В прихожей висела большая картина. По сути дела, она закрывала всю стену, а поскольку прихожая являлась центром квартиры, в которой и зал, и маленькая детская комнатка были смежными, то картина эта являлась как бы центральным связующим звеном, объединяющим в одно целое и все постройки, и их обитателей. На картине был изображен Витязь в тигровой шкуре. Это была сцена поединка с многочисленными врагами, рассеянными, разрубленными, растоптанными витязем, но еще пытающимися сопротивляться. Сам витязь, не знающий пощады, огрубевший в сражениях, очерствевший сердцем, еще не растопленным слезами очаровательной принцессы, был запечатлен в момент яростного натиска на обреченных недругов, с искаженным от ярости лицом и занесенным для беспощадного удара мечом. Обитатели дома любили эту картину. Она навевала забывавшуюся в обыденности романтику юношеских походов, первых свиданий и первых поцелуев, поединков с соседскими мальчишками, ревниво оберегавшими первую красавицу двора от чувственных посягательств чужаков. В картине узнавались добрые, бесстрашные богатыри из незабываемых сказок, рассказанных бабушкой когда-то очень давно. Наконец, картина дарила надежду на то, что когда-нибудь еще наступит счастливый миг, и взовьется в грозовое небо меч, круша обреченные порядки суеты, бюрократии и ханжества, так прочно воцарившиеся в мире. Картину любили все, кроме Толика, которому было всего три года. Толик картину боялся. Он боялся яростного оскала витязя, боялся занесенного, словно над самим Толиком, меча, боялся злобных, еще сопротивляющихся врагов витязя, боялся мертвых тел и истекающей крови, боялся туч и грозы в тяжелом небе над полем битвы. Картина была написана мастерски, и все действующие лица были как живые, что делало страх Толика невыносимым, особенно в те часы, когда он оставался один, или ночью, когда нужно было спать. Однако, при таком соседстве спать Толик боялся еще больше. Стоило ему закрыть глаза, как витязь незримо вырастал над ним, скалясь и готовясь к смертельному удару. И тогда Толик глубже закрывался под одеяло и подушку и крепче сжимал свой деревянный меч, выточенный соседом-инвалидом дядей Ваней. Кричать и плакать Толик стыдился. Взрослые посмеивались над страхами мальчика, но меч не отбирали, словно, давая мальчику таким образом привыкнуть к кровавому поединку картины. Почти каждый вечер папа рассказывал Толику о витязе, что он добрый и справедливый, что он сокрушает плохих и негодных людей, а честных и слабых защищает. Беседы эти должны были навевать мальчику доброжелательное отношение к картине, но лишь в доме выключался свет, витязь снова и снова заносил свое беспощадное оружие над холодевшим от страха мальчиком.

Толик рассказал о картине своему другу Сережке. Они вдвоем пробрались через темный коридорчик полуподвальной квартиры Толика и, открыв дверь в прихожую, сразу очутились перед громадой битвы, бушевавшей на холсте. От неожиданности Сережка даже вскрикнул, а затем, пятясь задом в темноту коридорчика, стал лепетать, что ему срочно нужно домой, что он обещал маме сходить в магазин, но забыл, и теперь ему влетит. Пятясь, он налетел на мусорное ведро, опрокинул его и пулей выскочил во двор. Толик бежал следом. Во дворе, переведя дух, мальчики распрощались. Сережка, не глядя Толику в глаза, ушел к себе домой, а Толик стал бесцельно слоняться по двору, и ноги сами привели его к сарайчику инвалида дяди Вани, который возился с клетками для кроликов. Дядя Ваня приветливо кивнул Толику:
— Здорово, браток.
— Здрасте, дядя Ваня, — буркнул Толик.
— Что-то ты, браток, не весел сегодня. Неприятности?
— А-а... — только и ответил мальчик, и вдруг заплакал.
Слезы так и душили его. Ни дядя Ваня, ни сам мальчуган не ожидали такого поворота событий. Толик был смелый мальчик. Смело лез в драки, мог спрыгнуть с верхней ступеньки дяди Ваниной стремянки, иногда даже хулиганил. Но никто еще не видел его плачущим. Даже когда пчела ужалила его в глаз, за то, что он крутил калейдоскоп возле улика, Толик не плакал, он лишь слегка скулил, покусывая губы и напевая как заклинание: «Ух ты, ах ты, все мы космонавты». И вот теперь Толик плакал. Дядя Ваня бросил клетки. Он подошел к мальчику, волоча свою деревянную ногу, вытер ему глаза большими коричневыми и твердыми, как камень, пальцами и спросил:
— Что, брат, опять витязь донимает?
Толик кивнул сквозь слезы. Он не удивился, что дядя Ваня знает о его страхах. Да, это было к лучшему. Не надо ничего объяснять. Толик лишь, вздрагивая плечами, спросил:
— Что мне делать, дядя Ваня?
— Знаешь, браток, никто тебе в этом деле не поможет. Только ты сам. Понимаешь? Тебе нужно сразиться с этим витязем, будь он неладен.
— Как сразиться?
— Ну как, в честном поединке. Один на один, и без свидетелей. Да вот хоть прямо сейчас. Дома-то никого?
— Никого,— растерянно ответил мальчик, перестав плакать.
— Вот сейчас и сразись с ним. Меч у тебя есть. Лук со стрелами я тебе сделал. А копье...
Дядя Ваня на мгновение задумался. Он обвел глазами свой сарайчик, остановив взгляд на длинном шесте в углу. Достав нож, он укоротил шест и заострил один из его концов.
— Готово. Вот тебе и копье. Ну что, браток, труба зовет?
Толик растерянно взял шест, часто моргая широко раскрытыми глазами. Он хотел что-то сказать или спросить, но осекся, развернулся и медленно поплелся в сторону своей квартиры. В углу коридорчика стоял его меч и деревянный лук со шпагатной тетивой. Толик нехотя взял свое оружие, оттер рукавом рубахи последние слезы, сказал сам себе: «Ну и пусть!» — и медленно двинулся к прихожей. Перед дверью он вложил в лук деревянную стрелу и натянул тетиву. Затем ногой распахнул дверь. Витязь стоял напротив него. Оскал его был страшен. Меч был занесен и готовился в любой миг сокрушить несчастного Толика. Гроза в небе бушевала еще сильнее, чем обычно, и даже недруги витязя теперь не спешили сражаться с ним, словно уступая это право мальчику с деревянным оружием.
— Эй, витязь... — попытался громко крикнуть Толик, но что-то сжало ему горло, и крик его получился больше похож на сдавленный шепот. Мальчик набрал в легкие побольше воздуха и все-таки заставил себя крикнуть:
— Я тебя вызываю!
Витязь ответил яростным хохотом и сверканием занесенного смертоносного клинка. Испугавшись еще сильнее, то ли собственного крика, то ли невозмутимости воина в тигровой шкуре, Толик отпустил тетиву. Стрела глухо ударила о холст, прямо в грудь витязю и, отскочив, упала на пол, не повредив картины. Воин оскалился еще сильнее. Теперь-то уж он точно уничтожит этого жалкого мальчишку — слабака и труса. Времени на перезарядку оружия у Толика не было, он понял, что проиграл и поэтому без раздумий бросился бежать...
В своем сарайчике по-прежнему занимался клеткой дядя Ваня. Толик подошел к нему, но инвалид словно не замечал его. Мальчик снова стал всхлипывать, но сосед, увлеченный своей работой, не обращал на него никакого внимания.
— Дядя Ваня, — жалобно начал Толик.
Но сосед молчал, лишь с каким-то остервенением крутил проволоку, чиня поврежденное место в клетке. Толик перестал хныкать. Они стояли молча. Инвалид бросил проволоку, и гнетущая тишина придавила обоих. Наконец, дядя Ваня сказал, никому, просто так, в пустоту:
— У меня ведь тоже в жизни был свой витязь. И звали его «Фердинанд». Был он огромен и страшен. И я боялся его. О, как боялся, особенно, когда он пер без остановки по нашим окопам, утюжа их и давя ребяток, когда поднимал свое черное дуло и плевался огненной смертью. Кровь тогда стыла у меня в жилах. И я, можете себе представить, кричал в эти минуты, вспоминая маму, оставшуюся где-то на смоленщине, может быть уже убитую этим самым «Фердинандом». Я кричал и готов был бежать без оглядки, только чтобы подальше, только чтобы не видеть никогда больше этого... витязя. По ночам я не мог спать. Мне все время чудилось дуло целящееся прямо в меня. И вот однажды, под Курском, когда на наши позиции шли тысячи таких вот «Фердинандов», я не выдержал и побежал. Но он... достал. Перевернуло меня взрывом, но не убило и даже не ранило. Только в ушах звенит, настойчиво звенит, я сначала не понял что, а потом догадался, голос комбата: «От себя, Ванюша, не убежишь». Осмыслил я это и понял, что ведь и вправду не убежишь. Поднялся я тогда во весь рост, в руках связка гранат. И вот, верите, перестал бояться. Пошел я навстречу этому «Фердинанду», а он, словно не ожидая такой наглости, даже стрелять в меня не стал. Наверное, решил гусеницами раздавить. Так и шли мы навстречу друг другу, пока не сошлись совсем близко, только руку протяни. Бросил я гранаты, и он лопнул, рванул так, что в глазах у меня потемнело. Очнулся я от боли в ноге. С трудом голову поднял, смотрю, а нога моя вся словно рваная тряпка. Но не испугался я, устал, видимо, бояться-то. И ничего я больше в жизни не боялся. Никаких витязей. Так-то, брат, от себя не убежишь.
И дядя Ваня снова, не глядя на Толика, принялся чинить свою клетку. Что-то вдруг взорвалось внутри мальчика. Так досадно стало ему за самого себя. Что же это получается, дядя Ваня танка не испугался, ноги своей не пожалел и победил, а он, Толик, боится нарисованного меча. Мальчуган резко развернулся и снова бросился к своей квартире. Он не стал брать лук и стрелы, схватил только копье и меч. Не раздумывая, открыл он дверь и громко крикнул прямо в лицо оскалившемуся витязю:
— Эй, ты, я тебя вызываю!
И странное дело, показалось ему, что витязь не то, чтобы испугался, а словно бы опешил, не ожидая от мальчика такой храбрости. Толик размахнулся и швырнул копье. Заостренный шест легко пробил холст в районе плеча витязя.
— Ура!!! — закричал Толик и, подняв меч, ринулся на противника.
Остановить его в этот момент было очень непросто. И вот он у самой картины. Так близко к ней он еще никогда не подходил. Еще один удар и победа будет полной. Толик спокойно, без малейшего страха занес свой меч... И вдруг увидел лицо витязя. Искаженное яростным оскалом, оно вовсе не было страшным. Скорей, оно было несчастным. И Толику вдруг стало жалко этого воина, который был страшно одинок, вокруг которого всегда были одни лишь враги, готовые убить его в любой момент. Даже небо, изрыгающее молнии, было против него. Одинокий, уставший, с раной в плече от Толикиного копья, он не меч поднимал сейчас вверх, он просто закрывался рукой от смертоносного удара мальчика. И Толик опустил свое оружие. Он еще раз внимательно осмотрел картину. Взгляд его наткнулся на одного из врагов витязя, который норовил ударить его кривой саблей в спину. Толик размахнулся и одним ударом разрубил вероломную голову.
Уходя, он еще раз оглянулся и посмотрел в глаза витязю. Впервые увидел в этих глазах что-то похожее на благодарность. Толик вышел во двор, швырнул в кусты ненужный больше меч и уверенной походкой двинулся к сарайчику соседа-инвалида:
— Дядь Ваня, давай помогу.
— А, это ты, браток? Хорошо, что пришел, подай-ка мне кусачки.
День уже клонился к концу. Скоро с работы придет папа.

ОЛЕГ СЕЛЕДЦОВ
С сайта www.filgrad.ru