... В толпе движение. Некоторые потаенно уходят, не обмениваясь ни словом с
остающимися, и уже свободнее становится в потемневшей церкви. Только около
черного гроба безмолвно толкутся люди, крестятся, наклоняются к чему-то
страшному, отвратительному и с страдальческими лицами отходят в сторону.
Прощается с покойником вдова. Она уже верит, что он мертв, и запах слышит, -
но замкнуты для слез ее глаза, и нет голоса в ее гортани. И дети смотрят на
нее - три пары молчаливых глаз.
И тут заметили, что дьякон растерянно пробирается сквозь толпу, а о.
Василий стоит на амвоне и смотрит. И те, кто увидели его в это мгновение,
навсегда запечатлели в памяти своей его необыкновенный образ. Руками он с
такой силою держался за решетку, что концы пальцев его побелели, как у
мертвого; вытянув шею вперед, всем телом перегнувшись за решетку, он весь
одним огромным взглядом устремлялся к тому месту, где стояла вдова и дети. И
странно: он точно наслаждался ее безмерною мукою - так весел, так ликующ,
так дерзко-радостен был его стремительный взор.
- "Кое разлучение, о братие, кий плач, кое рыдание в настоящем часе;
приидите убо, целуйте бывшего вмале с нами, предается бо гробу, каменем
покрывается, во тьму вселяется, с мертвыми погребается и всех сродников и
другов ныне разлучается. Его же..."
- Да остановись же, безумец! - прозвучал с амвона стонущий голос. -
Разве ты не видишь, что здесь нет мертвых!
И тут совершилось то мятежное и великое, чего с таким ужасом, так
загадочно ожидали все. О. Василий отбросил звякнувшую дверцу и через толпу,
разрезая пестроту ее одежд своим черным торжественным одеянием, направился к
черному, молчаливо ждущему гробу. Остановился, поднял повелительно правую
руку и торопливо сказал разлагающемуся телу:
- Тебе говорю, встань!
Было смятение, и шум, и вопли, и крики смертельного испуга. В
паническом страхе люди бросились к дверям и превратились в стадо: они
цеплялись друг за друга, угрожали оскаленными зубами, душили и рычали. И
выливались в дверь так медленно, как вода из опрокинутой бутылки. Остались
только псаломщик, уронивший книгу, вдова с детьми и Иван Порфирыч. Последний
минуту смотрел на попа - и сорвался с места, и врезался в хвост толпы,
исторгнув новые крики ужаса и гнева.
Со светлой и благостной улыбкой сожаления к их неверию и страху, весь
блистая мощью безграничной веры, о. Василий возгласил вторично, с
торжественной и царственной простотою:
- Тебе говорю, встань!
Но неподвижен был мертвец, и вечную тайну бесстрастно хранили его
сомкнутые уста. И тишина. Ни звука в опустевшей церкви. Но вот звонко стучат
по камню разбросанные, испуганные шаги: то уходит вдова и ее дети. За ними
рысцой бежит старый псаломщик, на миг оборачивается у дверей, всплескивает
руками - и снова тишина.
"Так лучше будет: нехорошо ему, такому, вставать при жене и детях", -
быстро, вскользь думает о. Василий и говорит в третий раз, тихо и строго:
- Семен! Тебе говорю, встань!
Он медленно опускает руку в ждет. За окном хрустнул кто-то песком, и
звук был так близок, точно в гробу раздался он. Он ждет. Шаги прозвучали
ближе, миновали окно и смолкли. И тишина, и долгий, мучительный вздох. Кто
вздохнул? Он наклоняется к гробу, в опухшем яйце он ищет движения жизни;
приказывает глазами: "Да откройтесь же!" - наклоняется ближе, ближе,
хватается руками за острые края гроба, почти прикасается и посинелым устам и
дышит в них дыханием жизни - и смрадным, холодно-свирепым дыханием смерти
отвечает ему потревоженный труп.
Он молча отшатывается - и на мгновение видит и понимает все. Слышит
трупный запах; понимает, что народ бежал в страхе, и в церкви только он да
мертвец; видит, что за окнами темно, но не догадывается - почему, и
отворачивается. Мелькает воспоминание о чем-то ужасно далеком, о каком-то
весеннем смехе, прозвучавшем когда-то и смолкшим. Вспоминается вьюга.
Колокол и вьюга. И неподвижная маска идиота. Их двое, их двое, их двое...
И снова исчезает все. Потухшие глаза разгораются холодным, прыгающим
огнем, жилистое тело наполняется ощущением силы и железной крепости. И,
спрятав глаза под каменною аркой бровей, он говорит спокойно-спокойно,
тихо-тихо, как будто разбудить кого-то боится:
- Ты обмануть меня хочешь?
И молчит, потупив глаза, точно ответа ждет. И снова говорит тихо-тихо,
с той зловещей выразительностью бури, когда уже вся природа в ее власти, а
она медлит и царственно нежно покачивает в воздухе пушинку:
- Так зачем же я верил? Так зачем же ты дал мне любовь к людям и
жалость - чтобы посмеяться надо мною? Так зачем же всю жизнь мою ты держал
меня в плену в рабстве, в оковах? Ни мысли свободной! Ни чувства! Ни вздоха!
Все одним тобою, все для тебя. Один ты! Ну, явись же - я жду!
И в позе гордого смирения он ждет ответа - один перед черным, свирепо
торжествующим гробом, один перед грозным лицом необъятной и величавой
тишины. Один. Неподвижными остриями вонзаются в мглу огни свечей, и где-то
далеко напевает, удаляясь, вьюга: их двое, их двое... Тишина.
- Не хочешь? - спрашивает он все так же тихо и смиренно и внезапно
кричит бешеным криком, выкатывая глаза, давая лицу ту страшную откровенность
выражения, какая свойственна умирающим и глубоко едящим. Кричит, заглушая
криком грозную тишину и последний ужас умирающей человеческой души:
- Ты должен! Отдай ему жизнь! Бери у других, а ему отдай! Я прошу.
Обращается к молчаливо разлагающемуся телу и приказывает с гневом, с
презрением:
- Ты! Проси его! Проси!
И кричит святотатственно, грозно:
- Ему не нужно рая. Тут его дети. Они будут звать: отец. И он скажет:
сними с головы моей венец небесный, ибо там - там сором и грязью покрывают
головы моих детей. Он скажет! Он скажет!
Со злобою трясет черный тяжелый гроб и кричит:
- Да говори же ты, проклятое мясо!
Смотрит изумленно, остро - и в немом ужасе откидывается назад, выкинув
для защиты напряженные руки. В гробу нет Семена. В гробу нет трупа. Там
лежит идиот. Схватившись хищными пальцами за края гроба, слегка приподняв
уродливую голову, он искоса смотрит на попа прищуренными глазами - и вокруг
вывернутых ноздрей, вокруг огромного сомкнутого рта вьется молчаливый,
зарождающийся смех. Молчит и смотрит и медленно высовывается из гроба -
несказанно ужасный в непостижимом слиянии вечной жизни и вечной смерти.
- Назад! - кричит о. Василий, и голова его становится огромной от
вздыбившихся волос. - Назад!
И снова неподвижный труп. И снова идиот. И так в чудовищной игре
безумно двоится гниющая масса и дышит ужасом. И в диком гневе он хрипит:
- Напугать! Так вот же...
Но слов его не слышно. Внезапно, загораясь ослепительным светом,
раздирается до самых ушей неподвижная маска, и хохот, подобный грому,
наполняет тихую церковь. Грохочет, разрывает каменные своды, бросает камни и
страшным гулом своим обнимает одинокого человека.
О. Василий открывает ослепленные глаза, поднимает голову вверх и видит:
падает все. Медленно и тяжело клонятся и сближаются стены, сползают своды,
бесшумно рушится высокий купол, колышется и гнется пол в самых основах своих
разрушается и падает мир. ...