******
......- Зачем? откуда? кто пустил? - инстинктивно крикнул он, бессильно
опускаясь на подушку.
Иудушка стоял у постели, всматривался в больного и скорбно покачивал
головой.
- Больно? - спросил он, сообщая своему голосу ту степень елейности,
какая только была в его средствах.
Павел Владимирыч молчал и бессмысленными глазами уставился в него,
словно усиливался понять. А Иудушка тем временем приблизился к образу, встал
на колени, умилился, сотворил три земных поклона, встал и вновь очутился у
постели.
- Ну, брат, вставай! Бог милости прислал! - сказал он, садясь в кресло,
таким радостным тоном, словно и в самом деле "милость" у него в кармане
была.
Павел Владимирыч наконец понял, что перед ним не тень, а сам кровопивец
во плоти. Он как-то вдруг съежился, как будто знобить его начало. Глаза
Иудушки смотрели светло, по-родственному, но больной очень хорошо видел, что
в этих глазах скрывается "петля", которая вот-вот сейчас выскочит и
захлестнет ему горло.
- Ах, брат, брат! какая ты бяка сделался! - продолжал подшучивать
по-родственному Иудушка. - А ты возьми да и прибодрись! Встань да и побеги!
Труском-труском - пусть-ка, мол, маменька полюбуется, какими мы молодцами
стали! Фу-ты! ну-ты!
- Иди, кровопивец, вон! - отчаянно крикнул больной.
- А-а-ах! брат, брат! Я к тебе с лаской да с утешением, а ты... какое
ты слово сказал! А-а-ах, грех какой! И как это язык у тебя, дружок,
повернулся, чтоб этакое слово родному брату сказать! Стыдно, голубчик, даже
очень стыдно! Постой-ка, я лучше подушечку тебе поправлю!
Иудушка встал и ткнул в подушку пальцем.
- Вот так! - продолжал он, - вот теперь славно! Лежи себе хорошохонько
- хоть до завтрева поправлять не нужно!
- Уйди... ты!
- Ах, как болезнь-то, однако, тебя испортила! Даже характер в тебе - и
тот какой-то строптивый стал! Уйди да уйди - ну как я уйду! Вот тебе испить
захочется - я водички подам; вон лампадка не в исправности - я и лампадочку
поправлю, маслица деревянненького подолью. Ты полежишь, я посижу; тихо да
смирно - и не увидим, как время пройдет!
- Уйди, кровопивец!
- Вот ты меня бранишь, а я за тебя богу помолюсь. Я ведь знаю, что ты
это не от себя, а болезнь в тебе говорит. Я, брат, привык прощать - я всем
прощаю. Вот и сегодня - еду к тебе, встретился по дороге мужичок и что-то
сказал. Ну и что ж! и Христос с ним! он же свой язык осквернил! А я... да не
только я не рассердился, а даже перекрестил его - право!
- Ограбил... мужика?..
- Кто? я-то! Нет, мой друг, я не граблю; это разбойники по большим
дорогам грабят, а я по закону действую. Лошадь его в своем лугу поймал - ну
и ступай, голубчик, к мировому! Коли скажет мировой, что травить чужие луга
дозволяется, - и бог с ним! А скажет, что травить не дозволяется, - нечего
делать! штраф пожалуйте! По закону я, голубчик, по закону!
- Иуда! предатель! мать по миру пустил!
- И опять-таки скажу: хочешь сердись, хочешь не сердись, а не дело ты
говоришь! И если б я не был христианин, я бы тоже... попретендовать за это
на тебя мог!
- Пустил, пустил, пустил... мать по миру!
- Ну, перестань же, перестань! Вот я богу помолюсь: может быть, ты и
попокойнее будешь...
Как ни сдерживал себя Иудушка, но ругательства умирающего до того его
проняли, что даже губы у него искривились и побелели. Тем не менее лицемерие
было до такой степени потребностью его натуры, что он никак не мог прервать
раз начатую комедию. С последними словами он действительно встал на колени и
с четверть часа воздевал руки и шептал. Исполнивши это, он возвратился к
постели умирающего с лицом успокоенным, почти ясным.
- А ведь я, брат, об деле с тобой поговорить приехал, - сказал он,
усаживаясь в кресло, - ты меня вот бранишь, а я об душе твоей думаю. Скажи,
пожалуйста, когда ты в последний раз утешение принял?
- Господи! да что ж это... уведите его! Улитка! Агашка! кто тут есть? -
стонал больной.
- Ну, ну, ну! успокойся, голубчик! знаю, что ты об этом говорить не
любишь! Да, брат, всегда ты дурным христианином был и теперь таким же
остаешься. А не худо бы, ах, как бы не худо в такую минуту об душе-то
подумать! Ведь душа-то наша... ах, как с ней осторожно обращаться нужно, мой
друг! Церковь-то что нам предписывает? Приносите, говорит, моления,
благодарения... А еще: христианския кончины живота нашего безболезненны,
непостыдны, мирны - вот что, мой друг! Послать бы тебе теперь за батюшкой,
да искренно, с раскаяньем... Ну-ну! не буду! не буду! А право бы, так...
Павел Владимирыч лежал весь багровый и чуть не задыхался. Если б он мог
в эту минуту разбить себе голову, он несомненно сделал бы это.
- Вот и насчет имения - может быть. ты уж и распорядился? - продолжал
Иудушка. - Хорошенькое, очень хорошенькое именьице у тебя - нечего сказать.
Земля даже лучше, чем в Головлеве: с песочком суглиночек-то! Ну, и капитал у
тебя... я ведь, брат, ничего не знаю. Знаю только, что ты крестьян на выкуп
отдал, а что и как - никогда я этим не интересовался. Вот и сегодня; еду к
тебе и говорю про себя: должно быть, у брата Павла капитал есть! а впрочем,
думаю, если и есть у него капитал, так уж, наверное, он насчет его
распоряжение сделал!
Больной отвернулся и тяжело вздыхал.
- Не сделал? ну, и тем лучше, мой друг! По закону - оно даже
справедливее. Ведь не чужим, а своим же присным достанется. Я вот на что уж
хил - одной ногой в могиле стою! а все-таки думаю: зачем же мне распоряжение
делать, коль скоро закон за меня распорядиться может. И ведь как это хорошо,
голубчик! Ни свары, ни зависти, ни кляуз... закон!
Это было ужасно. Павлу Владимирычу почудилось, что он заживо уложен в
гроб, что он лежит словно скованный, в летаргическом сне, не может ни одним
членом пошевельнуть и выслушивает, как кровопивец ругается над телом его.
- Уйди... ради Христа... уйди! - начал он наконец молить своего
мучителя.
- Ну-ну-ну! успокойся! уйду! Знаю, что ты меня не любишь... стыдно, мой
друг, очень стыдно родного брата не любить. Вот я так тебя люблю! И детям
всегда говорю: хоть брат Павел и виноват передо мной, а я его все-таки
люблю! Так ты, значит, не делал распоряжений - и прекрасно, мой друг!
Бывает, впрочем, иногда, что и при жизни капитал растащат, особенно кто без
родных, один... ну да уж я поприсмотрю... А? что? надоел я тебе? Ну, ну, так
и быть, уйду! Дай только богу помолюсь!
Он встал, сложил ладони и наскоро пошептал:
- Прощай, друг! не беспокойся! Почивай себе хорошохонько - может, и
даст бог! А мы с маменькой потолкуем да поговорим - может быть, что и
попридумаем! Я, брат, постненького себе к обеду изготовить просил... рыбки
солененькой, да грибков, да капустки - так ты уж меня извини! Что? или опять
надоел? Ах, брат, брат!.. ну-ну, уйду, уйду! Главное, мой друг, не
тревожься, не волнуй себя - спи себе да почивай! Хрр... хрр... - шутливо
поддразнил он в заключение, решаясь наконец уйти.
- Кровопивец! - раздалось ему вслед таким пронзительным криком, что
даже он почувствовал, что его словно обожгло.
********
.......- А вы все сквернословите! - вдруг раздалось в дверях.
Посреди разговора никто и не слыхал, как подкрался Иудушка, яко тать в
нощи. Он весь в слезах, голова поникла, лицо бледно, руки сложены на груди,
губы шепчут. Некоторое время он ищет глазами образа, наконец находит и с
минуту возносит свой дух.
- Плох! ах, как плох! - наконец восклицает он, обнимая милого друга
маменьку.
- Неужто уж так?
- Очень-очень дурен, голубушка... а помните, каким он прежде молодцом
был!
- Ну, когда же молодцом... что-то я этого не помню!
- Ах нет, маменька, не говорите! Всегда он... я как сейчас помню, как
он из корпуса вышел: стройный такой, широкоплечий, кровь с молоком... Да,
да! Так-то, мой друг маменька! Все мы под богом ходим! сегодня и здоровы, и
сильны, и пожить бы, и пожуировать бы, и сладенького скушать, а завтра...
Он махнул рукой и умилился.
- Поговорил ли он, по крайней мере?
- Мало, голубушка; только и молвил: прощай, брат! А ведь он, маменька,
чувствует! чувствует, что ему плохо приходится!
- Будешь, батюшка, чувствовать, как грудь-то ходуном ходит!
- Нет, маменька, я не об том. Я об прозорливости; прозорливость,
говорят, человеку дана; который человек умирает - всегда тот зараньше
чувствует. Вот грешникам - тем в этом утешенье отказано.
- Ну-ну! об "распоряжении" не говорил ли чего?
- Нет, маменька. Хотел он что-то сказать, да я остановил. Нет, говорю,
нечего об распоряжениях разговаривать. Что ты мне, брат, по милости своей,
оставишь, я всему буду доволен, а ежели и ничего не оставишь - и даром за
упокой помяну! А как ему, маменька, пожить-то хочется! так хочется! так
хочется!
- И всякому пожить хочется!
- Нет, маменька, вот я об себе скажу. Ежели господу богу угодно
призвать меня к себе - хоть сейчас готов!
- Хорошо, как к богу, а ежели к сатане угодишь? .......
******
.......- Говорю тебе: я высказалась - и оставь. Отпусти меня, ради Христа, с
миром. Тарантас, чу, готов.
Действительно, на дворе раздались бубенчики и стук подъезжающего
экипажа. Арина Петровна первая встала из-за стола, за ней поднялись и
прочие.
- Ну, теперь присядемте на минутку, да и в путь! - сказала она,
направляясь в гостиную.
Посидели, помолчали, а тем временем Иудушка совсем уж успел оправиться.
- А не то пожили бы, маменька, в Дубровине... посмотрите-ка, как здесь
хорошо! - сказал он, глядя матери в глаза с ласковостью провинившегося пса.
- Нет, мой друг, будет! не хочу я тебе, на прощание, неприятного слова
сказать... а нельзя мне здесь оставаться! Не у чего! Батюшка! помолимтесь!
Все встали и помолились; затем Арина Петровна со всеми перецеловалась,
всех благословила... по-родственному и, тяжело ступая ногами, направилась к
двери. Порфирий Владимирыч, во главе всех домашних, проводил ее до крыльца,
но тут при виде тарантаса его смутил бес любомудрия. "А тарантас-то ведь
братцев!" - блеснуло у него в голове.
- Так увидимся, добрый друг маменька! - сказал он, подсаживая мать и
искоса поглядывая на тарантас.
- Коли бог велит... отчего же и не увидеться!
- Ах, маменька, маменька! проказница вы - право! Велите-ка тарантас-то
отложить, да с богом на старое гнездышко... Право! - лебезил Иудушка.
Арина Петровна не отвечала; она совсем уж уселась и крестное знамение
даже сотворила, но сиротки что-то медлили.
А Иудушка между тем поглядывал да поглядывал на тарантас.
- Так тарантас-то, маменька, как же? вы сами доставите или прислать за
ним прикажете? - наконец не выдержал он.
Арина Петровна даже затряслась вся от негодования.
- Тарантас - мой! - крикнула она таким болезненным криком, что всем
сделалось и неловко и совестно. - Мой! мой! мой тарантас! Я его... у меня
доказательства... свидетели есть! А ты... а тебя... ну, да уж подожду...
посмотрю, что дальше от тебя будет! Дети! долго ли?
- Помилуйте, маменька! я ведь не в претензии... Если б даже тарантас
был дубровинский...
- Мой тарантас, мой! Не дубровинский, а мой! не смей говорить...
слышишь!
- Слушаю, маменька... Так вы, голубушка, не забывайте нас... попросту,
знаете, без затей! Мы к вам, вы к нам... по-родственному!
- Сели, что ли? трогай! - крикнула Арина Петровна, едва сдерживая себя.
Тарантас дрогнул и покатился мелкой рысцой по дороге. Иудушка стоял на
крыльце, махал платком и, покуда тарантас не скрылся совсем из виду, кричал
ему вслед:
- По-родственному! Мы к вам, вы к нам... по-родственному! ..........

М.Е.Салтыков-Щедрин "Господа Головлевы"