..."- Повторяю, умерь свои требования, не требуй от меня "всего великого и
прекрасного", и увидишь, как мы дружно с тобою уживемся, - внушительно
проговорил джентльмен. - Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился
тебе как-нибудь в красном сиянии, "гремя и блистая", с опаленными крыльями,
а предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен, во-первых, в эстетических
чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как дескать к такому великому
человеку мог войти такой пошлый чорт? Нет, в тебе-таки есть эта
романтическая струйка, столь осмеянная еще Белинским. Что делать, молодой
человек. Я вот думал давеча; собираясь к тебе, для шутки предстать в виде
отставного действительного статского советника, служившего на Кавказе, со
звездой Льва и Солнца на фраке, но решительно побоялся, потому ты избил бы
меня только за то, как я смел прицепить на фрак Льва и Солнце, а не прицепил
по крайней мере Полярную Звезду али Сириуса. И все ты о том, что я глуп. Но
бог мой, я и претензий не имею равняться с тобой умом. Мефистофель, явившись
к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет зла, а делает лишь добро.
Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив. Я может быть единственный
человек во всей природе, который любит истину и искренно желает добра. Я был
при том, когда умершее на кресте Слово восходило в небо, неся на персях
своих душу распятого одесную разбойника, я слышал радостные взвизги
херувимов, поющих и вопиющих: "осанна", и громовый вопль восторга серафимов,
от которого потряслось небо и все мироздание. И вот, клянусь же всем, что
есть свято, я хотел примкнуть к хору и крикнуть со всеми "осанна"! Уже
слетало, уже рвалось из груди... я ведь, ты знаешь, очень чувствителен и
художественно-восприимчив. Но здравый смысл, - о, самое несчастное свойство
моей природы, - удержал меня и тут в должных границах, и я пропустил
мгновение! Ибо что же, подумал я в ту же минуту, - что же бы вышло после
моей-то "осанны"? Тотчас бы все угасло на свете и не стало бы случаться
никаких происшествий. И вот единственно по долгу службы и по социальному
моему положению я принужден был задавить в себе хороший момент и остаться
при пакостях. Честь добра кто-то берет всю себе, а мне оставлены в удел
только пакости. Но я не завидую чести жить на шаромыжку, я не честолюбив.
Почему изо всех существ в мире только я лишь один обречен на проклятия ото
всех порядочных людей и даже на пинки сапогами, ибо, воплощаясь, должен
принимать иной раз и такие последствия? Я ведь знаю, тут есть секрет, но
секрет мне ни за что не хотят открыть, потому что я пожалуй тогда,
догадавшись в чем дело, рявкну "осанну", и тотчас исчезнет необходимый минус
и начнется во всем мире благоразумие, а с ним, разумеется, и конец всему,
даже газетам и журналам, потому что кто ж на них тогда станет подписываться.
Я ведь знаю, в конце концов я помирюсь, дойду и я мой квадрилион, и узнаю
секрет. Но пока это произойдет, будирую и, скрепя сердце, исполняю мое
назначение: губить тысячи, чтобы спасся один. Сколько, например, надо было
погубить душ и опозорить честных репутаций, чтобы получить одного только
праведного Иова, на котором меня так зло поддели во время оно! Нет, пока не
открыт секрет, для меня существуют две правды: одна тамошняя, ихняя, мне
пока совсем неизвестная, а другая моя. И еще неизвестно, которая будет
почище... Ты заснул?"....