Это цитата сообщения Атон Оригинальное сообщение

Без заголовка



Около восьми лет назад, группа «Зимовье Зверей» представлялась мне самой интересной и самой насыщенной группой. Одной из первых, написанных мною статей была презабавная статья «Лунные мистерии Константина Арбенина», которая как не странно даже на какое то время была выложена на их сайт. Сейчас мне жутко стыдно за то, что было написано тогда, ибо как молоды мы были.
Однако сейчас, у меня возникла потребность вновь вернуться к их творчеству. И осмыслить некоторые символические парадоксы на новом уровне знаний, которые были получены мною за последнее время. И прежде всего, дать амплификацию его пожалуй наиболее удачной Баллады «От Рождества до Рождества». Фактически, если отбросить привычные условности, нетрудно заметить, что баллада описывает опыт клинической смерти, адепта идущего путем левой руки – прежде всего бросается в глаза царственная презрительность которой отмечает поэт не только ортодоксальные религиозные символы, но и сами эгрегоры стоящие за ними.
Но более того, за повествовательным текстом, содержится богатейшее смысловое поле, которое открывается далеко не сразу.
Во первых, обратим внимания на само название песни – «От рождества до рождества». Внешний, экзотерический смысл очевиден – действие, сюжет повествования происходит между католическим и православным рождеством. Однако куда более важным является подтекст символический – первое рождество фактически совпадает с Зимним Солнцестоянием, празднованием Великого Юла, когда врата между мирами оказываются открыты. Более того, если рассмотреть символизм рождества как рождения, то между рождением и рождением находится смерть, а текст этой песни с таким же успехом можно было бы назвать «хроники смерти».
В меру своих знаний постараюсь дать символическую амплификацию, и предлагаю остальным присоединиться к этой интеллектуальной игре в бисер, при чем лучше на форуме Касталия.

Католики встречали Рождество,
А мы с тобой хлебали мутный джин,
И мы ещё не знали, каково,
Но понимали, что не избежим...

Фактически с первых строк, идет указание на неизбежность свершения. Это состояние второй перинатальной матрицы, или опыт угрозы – ожидание удара

Я мир застал за прерванным постом,
И брал тебя в свидетели опять,
А после - сортировочным мостом
Я уходил в плюс-минус двадцать пять.
Была эпоха долгой, но прошла,
Молчанье смыло золото с неё,
И бремя перезрелого ствола
Мы разрядили дырками над Ё,
И я свою дыру унёс с собой,
А ты свою - обрамила в кольцо...
И в ту же ночь серебряная боль
Свинцовый клык всадила мне в лицо.

Здесь обращает внимание символизм металлов. Серебро – металл луны оказывается сопряжен с свинцом – металлом Сатурна. Как известно, Луна и Сатурн являются прямыми оппозициями в астрологии. Связь серебра и свинца – антогонистичная, но в данном случае автор сводит их воедино. Попробуем понять что это значит.
В традиционной астрологии Луна – соответствует материнскому аспекту дающему жизнь, тогда как Сатурн это время и «великий убийца жизни». Жнец и сеятель. Мы вновь возвращаемся к парадоксальному осмыслению символизма близости жизни и смерти на который мы указывали ранее, и который будет более очевиден немного позже.
Логическое противоречие разрешается, если мы обраимся к символизму пересечения пропасти. Пока эта аналогия кажется натянутой, но несколько позже, станет значительно очевиднее. В этом случае, серебро мы атрибутируем Гимель, а свинец – Даат или Бина.
Очень важный символизм заложен в шуточных на первый взгляд строках, по поводу «Дыр над Ё». Дыра суть рана, излом, божественная ошибка бездны. Но если мужской персонаж песни «уносит с собой свою дыру», (нести свой крест, нести свою дыру которая есть рана) то Анима, к которой обращается герой и во имя которой и происходит переход бездны, «обрамила в кольцо». Если мы вспомним, что кольцо, круг, соответствуют символизму мандалы, то многое становится понятным – рана, разлом, «дыра» превращается в Самость Мандалы под влиянием Анимы.

Оставив веру тем, кто вечно спит,
Оставив горечь тем, кто сладко пьет,
Одну реальность - тем, кто мает быт,
Другую - тем, кто пестует пейот,
Я уповал на Волю лишь и явь,
И пробовал держаться на своих,
И боли говорил: "Иду на я -
Пусть выживет один из нас двоих."

Это черезвычайно важные строки, которые обычно остаются не замеченными. Фактически автор указывает на две типичные крайности современного и не только современного человека – инфантильная религиозность сна (вспомним, что восставших ангелов так-же называли «бодрствующие ангелы») и материалистично-циничная парадигма, приправленная горечью разочарования. И раб мира и тот кто от него бежит оказываются в равном положении, они оба его заложники – вот почему, одно так часто слишком легко переходит в другое. Формула упования на Волю, совершенно очевидно имеет отношение к Телеме как парадигме утверждения собственной Воли в сакральном пространстве. Герой утверждает позицию не мистика, которая аллегорически сравнивается с миром пейотных галлюцинаций, но мага, осознанно утверждающего свою Волю.

Но кто я - безымянный имярек!
Не мне спускать судьбу на тормозах!
И не берег ни чёрт, ни оберег,
И боги отвернули образа.
И я не ждал пощады от друзей
И не просил подмоги у врагов,
Я видел цифру скомканных затей -
Восьмерку пик из девяти кругов.

Восьмерка пик, она же восьмерка мечей, в картах таро обозначает тчетность вызванную излишней интеллектуальной суетой. Фактически смерть, некея и воскресение героя описываемое далее – это процесс жертвоприношения псевдоинтеллекта, который оказывается препятствием утверждения подлинной сути адепта. В процитированных выше строках, Арбенин дает классическое описание «темной ночи души», состояния когда все ориентиры спутаны а дороги закрыты. Но как писал Юнг – «падение – предварительное условие искупления», в чем мы убедимся немного дальше.

И петь за здравье вслух уже не мог,
А пел лишь про себя за упокой,
И то, что стал я половиной бог,
Мне вышло боком и одной ногой,
А половина та, что Человек,
С привычной долей странно не мирясь,
Из средств подлунных строила ковчег,
Способный в этой грязи не погрязть...

Здесь следует обратить внимания на то что адепт утверждает себя как полубога, то есть тантрического Вира, Героя, которому только предстоит последний переход и превращения дивья. Превращение человека в бога, практически всегда связано с раной, уязвлением. С другой стороны символическая «хромота», роднит нашего героя с такими богами как Гефест или Один. Последние слова, указывают на создание герметичного сосуда, тигля, в котором и произойдет переплавка. Символизм ковчега достаточно сложен – с точки зрения алхимии – это перегонный куб, сосуд, тигль, который должен быть герметичным чтобы не растворится в алхимическом море. Ковчег связан одновременно о смертью и рождением – гроб и матка в одном лице.

И ты пришла: две капли на стакан -
Я этот факт в Аду не утаю.
И, если буду только сам не слишком пьян,
Все под присягой повторю в Раю, -
Как, разделив полуторный диван,
Мы плавно зависали на краю,
И время пело, будто тетива:
"Нет в смерти счастья, срок тебе даю!"

Первое взаимодействие, первая коньюнкция. Очевидный эротический символизм указывающий на пятую гравюру розариума. Произошло утверждение намерения, погружение в кризис результатом которого стала коньюнкция, и теперь герой напрямую движется к своей смерти.

Но рок - не слово, слог - не воробей,
Вульгарный стиль расплатой чреват, -
Я отдал всё от кроны до корней,
Я выдержал разгрузку в тыщу ват.
Уж верно, на волне - как на волне,
Тем паче, под волной - как под волной!
Мой дух рождал трагедию извне,
Из музыки - не стой же под струной!

Заметьте – происходящее рассматривается как расплата. Здесь имеет место прямая параллель с герметическими трактатами, где смерть короля и королевы утверждается как расплата за инцест. Дух героя оказывается погружено в «философское море» или «герметический бассейн» поэтому слова «под волной как под волной» оказываются логичным следствием философской коньюнкции произошедшей в прошлом отрывке.

Далее привожу текст без комментариев. Пока. Будет вдохновение - напишу. Обратите внимания на двойное акцентирование "левого", а так же на итоговую строку, очень славно осмысляемую в контексте идеи "переполюсовки" которая происходит после Суда.

Крест на душе - и ни души окрест,
А боль сгибает копья, хоть рычи!
Я сел, уснул, но вовремя воскрес,
Когда пришли верховные врачи,
И я халаты их искрапил вдрызг,
Пытаясь отшутиться и пропасть,
И свой язык, как горький фильтр, грыз,
Улыбкой прикрывая волчью пасть.
Но кони понесли меня в пикет,
Песочным пульсом подсекая ритм.
Я не молился, я блевал в пакет
Коричневым зерном неспетых рифм,
А может, это были просто сгустки фар
Кареты алой с розовым крестом,
А изо рта сочился красный пар
И отлетал малиновым клестом...
И понял я, что всё! что не резон
Пытаться выжить в эдакой пурге!
И, молча глядя на грядущий сон,
Ненужный проездной сжимал в руке.
Но бычилась досада через грусть:
Никто ж не видел, как прошла беда!
И я подумал: если не вернусь,
Пороша не оставит и следа.
И я твердил себе: не околей!
Ты эту явь видением пронзай!
И было мне той крови - до колен,
Я возвышался в ней, как сказочный Мазай.
И видел вновь, как северный олень
Несёт к развязке с криками "Банзай!"
И я шепчу, теряя сладкий плен:
"Счастливо, Герда. И - не замерзай."

Окончательное уничтожение. Переход.

То белые халаты облаков,
То синие бушлаты медсестёр...
Кто жаждет от святых и простаков,
Тот получает хворостом в костёр,
Тот получает клеветой в висок,
Изменой - в пах, обманом - под ребро
От выждавших предельно точный срок,
Чтоб приравнять к штыку свое перо.

Синело небо стертым потолком.
Часы остановились возле двух.
И непочатой жажды жирный ком
Захватывал в заложники мой дух.
И ртутный столбик превращался в нить,
Зашкаливая кашлем в кровосток.
Хотелось пить, хотелось просто пить -
Хоть каплю, хоть напёрсток, хоть глоток!

Желанье это, будто камертон,
Настраивало страх... А между тем,
Три феи, положив меня на стол,
Пахнули красотой нездешних тел.
И я, не дожидаясь той поры,
Когда посмертный список огласят,
Вдруг принял жизнь за правила игры :
Вдох-выдох - пятьдесят на пятьдесят.

И связь времен как будто порвалась,
И заплясало острое сверло,
И из-за плеч невидимый балласт
Мне вместо головы оторвало,
И, очертя в предельно краткий срок
Всех главных дат стальное острие,
Оторванный от материнских строп
Мой купол унесло в небытие...

И вот тогда знакомая мне тень,
Махнув рукой, сказала: "Ну, пошли."
Я возразил: "Щас ночь, но будет день, -
Еще не все истлели корабли!
Еще остались шансы у людей -
Пусть смогут то, что боги не смогли!
А если все труды их - дребедень,
Я сам свой пуп очищу от земли!"

*
Смешав в коктейль изнанку с пустотой,
Преодолев исподы и посты,
Тоннелем с ультра-правою резьбой
Я мчался в инфра-левые пласты.
И контур мой, лишённый фаз и поз,
Лёг на прилавок страшного суда,
Но я-то знал, что это лишь наркоз,
К тому же - местный, местечковый, ерунда...

Но, видно, Рай уже недалеко...
Бес-дромадер с отмычкой от табу
Мне предложил в игольное ушко
Проникнуть на его чужом горбу.
И ангелы роились, как мошка,
Торгуя кодом адовых прикрас.
Наркоз крепчал. Сон лился с молотка,
На суть присяжных выливая сглаз.

Пока они шептались о цене,
Смакуя быль в кулисах-небесах,
Их справедливость показала мне
Две ягодицы на одних весах.
И я с досады ахнул в молоко,
Разбил мишень и сгрёб двадцать один.
И кто-то крикнул: "Верное очко!
Пойдемте, судьи, прочь, - он победил."

И чудо, как всегда, произошло,
И, пожурив, меня вернули вспять,
И, опершись на правое крыло,
Я левым боком стал атаковать,
Я выбил дверь в обратно - пустотой,
Распаханной в гортанные низы...
И боги сняли нимбы предо мной,
И черти спели: "Ай да сукин сын!"

Я возвращался к песням и друзьям,
Мой мир был цел, и я в нём невредим.
И заживал мой резаный изъян,
Мой теневой фамильный побратим.
И больше не деля на инь и ян
Пространство между окон и картин,
Я боли говорил: "Иду на я.
Ты уходи, родная, уходи."

*
Пока я пел, зима оболгалась
И справила второе Рождество.
И в мире снова наступил баланс,
Чей смысл - никому и никого.
И, чтоб опять не начинать с нуля,
Я начал ниже - с самых минусов...
И под ногами напряглась Земля
И сморщила виски у полюсов.