Настроение сейчас - Хреново

В такое время уже давно пора было, уткнувшись носом в твою теплую спину, видеть десятый сон, но я пошла в Интернет-клуб что-то распечатывать. Цок-цок каблучками.
Где-то в соседнем дворе шумно играла музыка, кто-то громко смеялся. Связь – никакая. Ну ладно: еще чуть-чуть прогуляться и домой. Сразу. Честное-пречестное слово. Слово хорошей девочки, как ты любишь меня называть.
Я так до сих пор и не поняла, что это такое – быть хорошей девочкой. Это как в детстве, чтобы Дед Мороз приносил подарки? Тогда все было просто и понятно: делать уроки, есть ненавистную рыбу, не дразнить младшую сестру и не клянчить в магазине новый домик для куклы. А сейчас – как сейчас?
Сегодня я потратила столько денег, что можно было бы трех одиноких старух ужином накормить. Или четырех, если кто-то из них плохо ест. И, главное, на что потратила: кафе, кино, новая рубашка. Четвертая уже за этот месяц. Если хорошо подумать, совсем ненужная.
Ленилась. Много разговаривала не по делу. Поди еще и обидела кого-нибудь неявно. Что я сегодня такое сказала тебе, когда ты снова завел свою любимую пластинку про хорошую девочку? Что-то излишне хамское. Ты обиделся, наверное. Теперь лежишь и думаешь, почему, за что я с тобой так. Не иначе.
За некорректность с тобой, прогулянную лекцию и сплетни с подругами стыдно не было. Подумаешь, что такого. А вот с ужином все оказалось сложнее.
Очень уж четко представились мне эти три старухи: сгорбленные, со спутанными седыми волосами и морщинистыми личиками. Кожа на плечах в коричневых старческих пятнах. Кровати – одна с продавленной панцирной сеткой, как в пионерском лагере или деревенской больнице, у второй – матрас на допотопном сундуке, последняя и вовсе сдвинула три стула и ютится на них. От этого у нее постоянно болит поясница: холодно.
Господи, так ведь у второй еще и приблудный кот! Старый, драный, любимый, как сериалы. Орет и трется о сухие костлявые лодыжки. Есть просит. Она бы и рада покормить, но вчера упросила соседку сверху сходить с остатками пенсии за мороженой печенкой. Рыбу нельзя котику, заболеет. А та, вот недотепа, вместо дешевого рынка, пошла в ближайший магазин. Вдвое дороже взяла, ну ты подумай! И теперь никаких денег и никакой еды еще неделю.
Под солнечным сплетением что-то заворчало. На глаза навернулись слезы. Домой расхотелось окончательно. Я села на лавочку и вежливо попросила воображаемых старух и котов покинуть меня. Те, не сопротивляясь, ушли.
Внутри сделалось гулко. Пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не заплакать. Таков закон пустых пространств: их все время нужно чем-нибудь заполнить. Дурацкими мечтами, абстрактными рефлексиями, любовью. Если проблемы как раз с этими тремя субстанциями, то хотя бы ветром.
Осенней ночью в мире реален только ветер. Он – основной кирпичик бытия. Ветром пахнет асфальт, ветром пахнут небо и люди, ветром пахнут жухлые листья. И ветер пахнет жухлыми листьями.
Ветер рождает все и рождаем всем.
Если запрокинуть голову наверх – так, чтобы с глаз слетали предательские слезы, видно звезды. Наверное, со звезд наша планета выглядит частью многоточия. Или одной единственной точкой.
Хоть кто-нибудь на этой точке знает, что такое «быть хорошей девочкой»?
К остановке прогремел последний трамвай. Единственные пассажиры – парочка в джинсовых костюмах. Она положила голову ему на плечо. Покачиваясь, в переднюю дверь ввалился высокий тощий мужчина, похожий на игрушечный скелет из уймы двигающихся деталек. Такие вешают водители-дальнобойщики или таксисты-бомбилы в своих потертых кабинах. В каждой руке скелет держал по бутылке. Нелепо переставляя свое долговязое туловище мимо парочки, он задержался на пару секунд и медленно, торжественно поклонился.
Итак, ветер.
Ветер, листья, ветер, листья, ветер.
Я скинула сапоги и пошла дальше в одних шерстяных носках. Говорят, что асфальт – самое негуманное покрытие для человека. Когда мы, делая шаг, ставим на него стопу, он не поглощает ее удар, как земля или деревянные настилы, а возвращает его обратно. Ходить по нему можно только в обуви со специальной подошвой. И ни в коем случае босиком. Но ноги так болели, асфальт был такой прохладный и пупырчатый, а ветер так звал вперед, что я пошла. Сначала до перекрестка с Садовым. Потом повернула направо. Потом – в подземный переход. И оттуда прямо, прямо, прямо, пока не села батарейка в телефоне, играющем мне босанову и легкий джаз. И пока (dааааance me to the eеееnd of love…) не переменился ветер. Пока он не принес ответа на мой вопрос.
Напротив магазина в большом сером сталинском доме, на площадке между припаркованными мопедами и прислоненными к ограде велосипедами кудрявая красавица учила своего спутника танцевать вальс. Раз-два-три, поворот-поворот. Ты опять все делаешь не так! И оба смеются, довольные друг другом.
Еще одна барышня ста метрами далее пыталась с разбегу прыгнуть и обнять. Ногами и руками. Когда получалось, она радостно выставляла вверх руку и показывала мне и фонарям оттопыренный большой палец. Си, хау кул ит из!
Между нами шмыгали довольные роллеры, оплетая все невидимыми воздушными нитями.
Ветер был во мне и ветер был мной. Все внутри пело и норовило раскрыться. На кулачок ниже ключицы стало горячо и больно. Наверное, так чувствует себя бутон цветка, пытаясь прорваться наружу – к свету. От этой горячей щемящей радостной боли хотелось прыгать в транспорт к последним пассажирам, улыбаться прохожим, танцевать, говорить с рабочими, поправляющими квадратные часы на фонарном столбе, кормить толстолапых щенков в переходе.
Что-то чудесное и грустное одновременно жило внутри бутона.
Какая-то страннейшая связь каждого человека со всем миром — в одну и другую сторону.
Чумазая босая деревенская ребятня машет руками пассажирскому составу – смотри, поезд, ура, поезд! Ура, смотри! – а он знай себе несет в железном брюхе отпускников к еще чуть теплому, ласковому, соленому морю, которого пацаны, может, никогда и не увидят.
Люди, которые даже и не понимают толком, зачем расставаться, расстаются. Просто как-то не сложилось. И ссор, вроде, особенных не было. Как не было и желания прорываться через тишину, через непонимание, через...
– Ну, пока?
– Ну, пока.
И стоят друг напротив друга, не понимая, что будет лучше сейчас – пожать руки, обняться или поцеловать в щеку. Зачем они все это устроили? И что с этим всем делать дальше?
Руку пожать как-то по-идиотски.
Обнять – слишком интимно.
Поцелуй в щеку может быть неплохим выходом из столь щекотливой ситуации, но ведь кто-то должен проявить инициативу. Дать слабину. А им даже и поговорить не о чем.
Вот и стоят в дверях.
– Ну, все, ладно, мне пора ехать, пока.
– Ну, пока.
Потом надо будет еще раз свидеться, чтобы забрать вещи.
… до конца любви.
Ладно? Все ладно?
С чего бы?
Не все так.
Они сейчас расстанутся, мечты не сбудутся. Бутон не распустится – и не будет чудес. Пацаны никогда не увидят моря, а эти двое уже не смогут жить, как раньше.
Нет, тут все не так.
Я очень хотела поговорить с тобой об этом завтра. Но как и что я скажу тебе? Мне кажется, что любовь – это больше, чем печенка для кота, чем двое в джинсовках, чем обнять с разбегу. Любовь – это даже больше, чем весь мир.
Хоть убей – я не понимаю, о чем ты талдычишь, когда просишь меня «быть хорошей девочкой». Ты так любишь выражаться туманно. И мне все время кажется, что ты ждешь от меня какого-то чуда.
– Время течет неравномерно, ты знала?
– Подозревала.
Выходишь иной раз утром из дома и думаешь: в мире несколько миллионов человек проживают эту же самую минуту. Вместе мы проживаем много миллионов минут.
Ночь на земле.
И если...
Я представила, что – все. Мы улыбнемся друг другу. Несмотря на сомнения, обнимемся на прощание.
Потом несколько минут замешательства: ни один не захочет уходить первым.
Знак бесконечности.
Ты тихо набросишь куртку. Аккуратно, чтобы не выбежала кошка, закроешь дверь, выйдешь из подъезда и пошагаешь вперед к перекрестку. Там остановишься.
Я в это время буду тихо паниковать. Буду сжимать кулачки.
Любовь...
Быть хорошей девочкой.
Ветер.
Листья.
Хороший. Быть.
Снова асфальт. Цок-цок каблуками. На этот раз – неслышными. Ты задумал перейти дорогу на четвертую фазу светофора. Сейчас как раз заканчивается третья. Я успеваю ровно к режиму «желтого мигания».
– Стой. Стой, пожалуйста. Пожалуйста. Я люблю тебя.
Что это – неужели внутри распускается бутон?
И почему-то все вдруг снова совсем не так.
Все не так. И так. Одновременно.
Мы долго-долго обнимаемся на перекрестке.
Нам невдомек, что двумя кварталами севернее по железной дороге мчится на юг, озорно посвистывая, «детский поезд» с шумной чумазой оравой. Через день – море. Из окон летят яблочные огрызки.
В спальном районе, на четвертом этаже панельного дома, в квартире 12 на нижней полке старого холодильника ЗиЛ (прямо за банкой с солеными огурцами) вдруг обнаруживается куриная нога. Баба Маня – та самая, из моих разговоров с совестью, – покрошит ее ножом в кошачью лакушку, будет долго дуть, чтобы остыло, и поставит на пол. Огромный рыжий кот не ест горячее. У него твердые жизненные принципы. У бабы Мани – тоже.
– Отродясь не кормила печенкой, – пробурчит она, открывая форточку, чтобы впустить в комнату осень. Ветер. – Слышал, кот? Печенка. Что там эта девчонка напридумывала? Точно балда-балдой.
Это ведь кто угодно скажет.