Когда я вот так со всех ног бежала по темным улицам, не глядя под ноги, собирая джинсами все лужи, едва успевая замечать красный или зелёный, у меня была какая-то цель. Успеть увидеть знакомый силуэт, успеть добежать первой, успеть докурить, успеть сказать.
Я бегу по темным улицам, бегу по вскрытому асфальту, бегу мимо жизнерадостных напоминаний о «юбилее любимого» города, подавляя желание вырвать из паспорта страницу с пропиской, бегу под дождем, не очень понимая, куда.
Голос в трубке спрашивает, приду ли я на работу. И тут все становится предельно ясно: я бегу на 20 лет октября 90 а, бегу по темноте, потому что так короче, чем по большим освещенным улицам, вообще бегу, потому что опаздываю.
Никаких «ну ты где? Ну когда? Холодно стоять! Иду навстречу!» Просто приду ли.
Когда я вот так со всех ног бежала по темным улицам, не глядя под ноги, собирая джинсами все лужи, едва успевая замечать красный или зелёный, у меня была какая-то цель. Успеть увидеть знакомый силуэт, успеть добежать первой, успеть докурить, успеть сказать.
Я бегу по темным улицам, бегу по вскрытому асфальту, бегу мимо жизнерадостных напоминаний о «юбилее любимого» города, подавляя желание вырвать из паспорта страницу с пропиской, бегу под дождем, не очень понимая, куда.
Голос в трубке спрашивает, приду ли я на работу. И тут все становится предельно ясно: я бегу на 20 лет октября 90 а, бегу по темноте, потому что так короче, чем по большим освещенным улицам, вообще бегу, потому что опаздываю.
Никаких «ну ты где? Ну когда? Холодно стоять! Иду навстречу!» Просто приду ли.