"Язык птиц" означает в эзотерической традиции особую форму передачи особой инициатической информации. Он называется также "ангельским языком". В коранической традиции дар понимания "языка птиц" был открыт Соломону (Коран 27/16). Исламский эзотерик Фаридоддин Аттар (XII век) дал такое название своему трактату "Мантик ат-Тайр" ("Язык Птиц"). По выражению Анри Корбена "язык птиц" есть язык сущности, язык чистого бытия, на котором внутреннее и духовное существо передает информацию другому внутреннему и духовному существу о качестве своего бытия. "Языком птиц" считался язык алхимической традиции. Можно утверждать, что общечеловеческий язык, предшествующий вавилонскому смешению, был как раз таким "языком птиц" в его наиболее чистой форме.

Крайне интересны в этом отношении модели реставрации структуры примордиального гиперборейского языка, предпринятые немецким исследователем Германом Виртом. Выявленные им связи между календарем, проторуническими иероглифами, древнейшим символизмом и базовыми фонемами позволяет практически вплотную подойти к реставрации "языка птиц" в этом предвавилонском варианте. Самое удивительное заключается в том, что сопоставление некоторых семантических структур, относимых Виртом к тем или иным звукам, особенно гласным, со спецификой пения реальных птиц дает потрясающие результаты, так как эта специфика (каждого вида птиц в отдельности) почти точно соответствует символическим функциям этих птиц в мифологических и инициатических сюжетах! Приведем в качестве примера пение соловья, традиционного символа Любви; в его трелях, которые он обычно поет в период, близкий к летнему солнцестоянию, доминирует звук, напоминающий гласный "i", но именно этот гласный модели примордиального языка, разработанной Вирта, соответствует именно летнему солнцестоянию. Аналогичные связи можно выявить относительно пения петуха, криков ворона, клокотания орла и т.д.

В принципе в этом нет ничего удивительного, так как истинная традиция основывает свой символизм не на абстрактных и искусственных аллегориях, но на конкретной и реальной ткани мира, в котором, однако, в отличие от профанического восприятия, всегда наличествует особое световое и интеллектуальное, духовное измерение, очевидное посвященному не меньше (если не больше!), чем физический материальный предмет.