Да, именно второго февраля я заметила, что ветры топонимических перемен никак не задели мой город – здесь до сих пор есть улицы Пионерская и 50-ти лет Октября, а банк, в который 2-ого февраля мне непременно нужно было тащиться, находится на улице Ленина. Макдоналдс, кстати, построили тоже на улице Ленина. Ничего, стоит. Терпят друг друга вождь мирового пролетариата и клоун с бутербродом, уживаются вполне мирно.
И школа, где грызет гранит науки и сухари-кириешки моя младшенькая (да и старшенькая свое отгрызла там же), до сих пор носит доброе имя А.Н.Косыгина.
А чего ж не носить, когда косыгинская дача в трехстах метрах? Моя дача- в двухстах пятидесяти, но моим именем школу не назовут – девки подкачали: старшая уроки прогуливала, младшая пока ходит, но уже неохотно.
Пусть уж будет имени Косыгина, тем паче, что он эту школу построил –может, и не сам, но приказал.
**
Помнится, перестройка началась с гласности. Мне было очень мало лет, тогда я думала только о любви. Правдолюбцы и страстотерпцы Гдлян с Ивановым волновали меня куда меньше, чем Вадик Суриков, красавчик и ужасный кобель.
Но гласность была громкой и не могла не коснуться моих залитых гормонами юных ушек.
Из каждой радиоточки неслись в мир рассказы об ужасах совкого строя.
В каждой газете была статья о репрессиях, карательной психиатрии и диссиденте Буковском.
Мир взорвался и забрызгал меня честностью.
Я испытывала тогда затяжное разочарование – ну как же так, все видели, все мучались, а многие даже боролись, а меня, дурынду, все устраивало. Почему на всех интеллигентских кухнях, если верить прессе, а верить прессе –это у меня в крови, почему на всех кухнях бородатые люди в свитерах читали под гитару самиздат, а в моей интеллигентной семье читали Диккенса, и не на кухне, а на диване?
Почему оба моих любимейших деда были коммунистами? Почему один из них снимал фильм «Коммунисты», а другой был ударником социалистического труда? Почему мой злой и умный отец никогда не ругал советскую власть? Почему он заставлял меня читать Гайдара?
Нет, ну папа мог иногда себе позволить что-то эдакое – например, сказать, что у военных квадратные головы - но это какое-то несерьезное диссидентство, да и слишком очевидно, чтобы быть смелым.
Меня глодало чувство собственной ущербности и обида за немодность своей семьи.
**
А вообще перестройка мне понравилась. Сперва я жутко обрадовалась отмене еженедельных политинформаций (ты в армии, детка, мать твою!), а потом смекнула, что восемьдесят рублей зарплаты минус подоходный – это не приговор.
Я рванула зарабатывать деньги - примитивным древним способом, но не тем, о каком вы подумали – я же не зря читала Гайдара - а спекуляцией. Меленькой такой и гаденькой, но дающей возможность не зашивать колготки, а покупать новые.
А потом в моей жизни случились ковры – турецкие бежевые ковры из шкуры чебурашки с лейблом «Made in Бельгия». Ковры приносили баснословные барыши- только водителю я платила сто пятьдесят долларов в день. Через месяц бизнеса я купила роскошную мебельную стенку «Слава-46», через два – мягкую мебель Цитрон. Как сейчас помню.
А самое главное – бизнес давал кайф. Звенело в ушах ощущение сопричастности к созиданию чего-то (я так и не поняла, чего именно), распирало диафрагму от сознания себя взрослой и крутой.
И еще был здоровский зуд от постоянного чувства опасности - как же нам нравилось удирать от ментов!
Потом наша маленькая компания из меня и водителя разорилась, и водитель тихо ушел в запой.
**
Когда я собиралась рожать дочку, под окнами роддома кто-то красиво пел «В комнате с белым потолком. С правом на надежду»
**
А сейчас я стою на улице Ленина, и мой водитель ворчит, что пора бы с меня брать по счетчику, раз уж я сама ездить не умею. Мой водитель теперь мой муж, и это не тот человек, которому я платила сто пятьдесят долларов в день. Тот все так же пьет – мы изредка созваниваемся, а один раз даже встретились – он приглашал меня поиграть в какую-то финансовую пирамидку.
Я стабильна, я хорошо выгляжу, я почти самодостаточна, а то, чего во мне недостает, дают мне мой муж и мои дети.
Я все так же испытываю чувство опасности, и все так же убегаю от ментов.
С правом на надежду.