Ворон

 

Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий,

Задремал я над страницей фолианта одного,

И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал,

Будто глухо так застукал в двери дома моего.

"Гость, - сказал я, - там стучится в двери дома моего,

Гость - и больше ничего".

 

Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный,

И от каждой вспышки красной тень скользила на ковер.

Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал, чтоб книги дали

Облегченье от печали по утраченной Линор,

По святой, что там, в Эдеме, ангелы зовут Линор, -

Безыменной здесь с тех пор.

 

Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах

Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего,

И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало:

"Это гость лишь запоздалый у порога моего,

Гость какой-то запоздалый у порога моего,

Гость - и больше ничего".

 

И, оправясь от испуга, гостя встретил я, как друга.

"Извините, сэр иль леди, - я приветствовал его, -

Задремал я здесь от скуки, и так тихи были звуки,

Так неслышны ваши стуки в двери дома моего,

Что я вас едва услышал", - дверь открыл я: никого,

Тьма - и больше ничего.

 

Тьмой полночной окруженный, так стоял я, погруженный

В грезы, что еще не снились никому до этих пор;

Тщетно ждал я так, однако тьма мне не давала знака,

Слово лишь одно из мрака донеслось ко мне: "Линор!"

Это я шепнул, и эхо прошептало мне: "Линор!"

Прошептало, как укор.

 

В скорби жгучей о потере я захлопнул плотно двери

И услышал стук такой же, но отчетливей того.

"Это тот же стук недавний, - я сказал, - в окно за ставней,

Ветер воет неспроста в ней у окошка моего,

Это ветер стукнул ставней у окошка моего, -

Ветер - больше ничего".

 

Только приоткрыл я ставни - вышел Ворон стародавний,

Шумно оправляя траур оперенья своего;

Без поклона, важно, гордо, выступил он чинно, твердо;

С видом леди или лорда у порога моего,

Над дверьми на бюст Паллады у порога моего

Сел - и больше ничего.

 

И, очнувшись от печали, улыбнулся я вначале,

Видя важность черной птицы, чопорный ее задор,

Я сказал: "Твой вид задорен, твой хохол облезлый черен,

О зловещий древний Ворон, там, где мрак Плутон простер,

Как ты гордо назывался там, где мрак Плутон простер?"

Каркнул Ворон: "Nevermore".

 

Выкрик птицы неуклюжей на меня повеял стужей,

Хоть ответ ее без смысла, невпопад, был явный вздор;

Ведь должны все согласиться, вряд ли может так случиться,

Чтобы в полночь села птица, вылетевши из-за штор,

Вдруг на бюст над дверью села, вылетевши из-за штор,

Птица с кличкой "Nevermore".

 

Ворон же сидел на бюсте, словно этим словом грусти

Душу всю свою излил он навсегда в ночной простор.

Он сидел, свой клюв сомкнувши, ни пером не шелохнувши,

И шептал я, вдруг вздохнувши: "Как друзья с недавних пор,

Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор".

Каркнул Ворон: "Nevermore".

 

При ответе столь удачном вздрогнул я в затишьи мрачном,

И сказал я: "Несомненно, затвердил он с давних пор,

Перенял он это слово от хозяина такого,

Кто под гнетом рока злого слышал, словно приговор,

Похоронный звон надежды и свой смертный приговор

Слышал в этом "Nevermore".

 

И с улыбкой, как вначале, я, очнувшись от печали,

Кресло к Ворону подвинул, глядя на него в упор,

Сел на бархате лиловом в размышлении суровом,

Что хотел сказать тем словом Ворон, вещий с давних пор,

Что пророчил мне угрюмо Ворон, вещий с давних пор,

Хриплым карком: "Nevermore".

 

Так, в полудремоте краткой, размышляя над загадкой,

Чувствуя, как Ворон в сердце мне вонзал горящий взор,

Тусклой люстрой освещенный, головою утомленной

Я хотел склониться, сонный, на подушку на узор,

Ах, она здесь не склонится на подушку на узор

Никогда, о nevermore!

 

Мне казалось, что незримо заструились клубы дыма

И ступили серафимы в фимиаме на ковер.

Я воскликнул: "О несчастный, это Бог от муки страстной

Шлет непентес - исцеленье от любви твоей к Линор!

Пей непентес, пей забвенье и забудь свою Линор!"

Каркнул Ворон: "Nevermore!"

 

Я воскликнул: "Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий!

Дьявол ли тебя направил, буря ль из подземных нор

Занесла тебя под крышу, где я древний Ужас слышу,

Мне скажи, дано ль мне свыше там, у Галаадских гор,

Обрести бальзам от муки, там, у Галаадских гор?"

Каркнул Ворон: "Nevermore!"

 

Я воскликнул: "Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий!

Если только Бог над нами свод небесный распростер,

Мне скажи: душа, что бремя скорби здесь несет со всеми,

Там обнимет ли, в Эдеме, лучезарную Линор -

Ту святую, что в Эдеме ангелы зовут Линор?"

Каркнул Ворон: "Nevermore!"

 

"Это знак, чтоб ты оставил дом мой, птица или дьявол! -

Я, вскочив, воскликнул: - С бурей уносись в ночной простор,

Не оставив здесь, однако, черного пера, как знака

Лжи, что ты принес из мрака! С бюста траурный убор

Скинь и клюв твой вынь из сердца! Прочь лети в ночной простор!"

Каркнул Ворон: "Nevermore!"

 

И сидит, сидит над дверью Ворон, оправляя перья,

С бюста бледного Паллады не слетает с этих пор;

Он глядит в недвижном взлете, словно демон тьмы в дремоте,

И под люстрой, в позолоте, на полу, он тень простер,

И душой из этой тени не взлечу я с этих пор.

Никогда, о, nevermore!

 

Перевод М. Зенкевича, 2002

ЛИНОР

 

               Расколот золотой сосуд, и даль душе открыта!

               Лишь тело тут, а дух несут, несут струи Коцита.

               А! Ги де Вер! рыдай теперь, теперь иль никогда!

               Твоя Линор смежила взор, - в гробу, и навсегда!

               Обряд творите похорон, запойте гимн святой,

               Печальный гимн былых времен о жертве молодой,

               О той, что дважды умерла, скончавшись молодой!

 

               "Лжецы! вы в ней любили прах, но гордость кляли

                                                          в ней!

               Когда в ней стебель жизни чах, вы были с ней

                                                         нежней.

               Так как же вам творить обряд, как петь вам гимн

                                                          святой?

               Не ваш ли взгляд, недобрый взгляд, не вы ли клеветой

               Невинность в гроб свели навек, - о! слишком

                                                        молодой!"

 

               Peaccavimus. Но наших уз не отягчай! звучит

               Пусть грустный звон, но пусть и он ее не огорчит.

               Линор идет, - "ушла вперед", - с Надеждой

                                                      навсегда.

               Душа темна, с тобой она не будет никогда, -

               Она, дитя прекрасных грез, что ныне тихий прах.

               Жизнь веет в золоте волос, но смерть в ее очах...

               Еще есть жизнь в руне волос, но только смерть в очах.

 

               "Прочь! в эту ночь светла душа! Не плакать мне о ней!

               Меж ангелов пою, спеша, пэан далеких дней.

               Пусть звон молчит, пусть не смутит, в ее мечтах,

                                                             вдали,

               Ту, что плывет к лучам высот от проклятой земли,

               К друзьям на зов, от всех врагов (и сон земной исчез)!

               Из ада в высь несись, несись - к сиянию небес,

               Из мглы, где стон, туда, где трон властителя небес!

 

               (1924 ) пер. Брюсова

ЮЛАЛЮМ

 

Скорбь и пепел был цвет небосвода,

Листья сухи и в форме секир,

Листья скрючены в форме секир.

Моего незабвенного года,

Был октябрь, и был сумрачен мир.

То был край, где спят Обера воды,

То был дымно-туманный Уир, -

Лес, где озера Обера воды,

Ведьм любимая область - Уир.

 

Кипарисов аллеей, как странник,

Там я шел с Психеей вдвоем,

Я с душою своей шел вдвоем,

Мрачной думы измученный странник.

Реки мыслей катились огнем,

Словно лава катилась огнем,

Словно серные реки, что Яник

Льет у полюса в сне ледяном,

Что на северном полюсе Яник

Со стоном льет подо льдом.

 

Разговор наш был - скорбь без исхода,

Каждый помысл, как взмахи секир,

Память срезана взмахом секир:

Мы не помнили месяца, года

(Ах, меж годами страшного года!),

Мы забыли, что в сумраке мир,

Что поблизости Обера воды

(Хоть когда-то входили в Уир!),

Что здесь озера Обера воды,

Лес и область колдуний - Уир!

 

Дали делались бледны и серы,

И заря была явно близка,

По кадрану созвездий - близка,

Пар прозрачный вставал, полня сферы,

Озаряя тропу и луга;

Вне его полумесяц Ашеры

Странно поднял двойные рога,

Полумесяц алмазной Ашеры

Четко поднял двойные рога.

 

Я сказал: "Он нежнее Дианы.

Он на скорбных эфирных путях,

Веселится на скорбных путях.

Он увидел в сердцах наших раны,

Наши слезы на бледных щеках;

Он зовет нас в волшебные страны,

Сквозь созвездие Льва в небесах -

К миру Леты влечет в небесах.

Он восходит в блаженные страны

И нас манит, с любовью в очах,

Мимо логова Льва, сквозь туманы,

Манит к свету с любовью в очах".

Но, поднявши палец, Психея

Прошептала: "Он странен вдали!

Я не верю звезде, что вдали!

О спешим! о бежим! о скорее!

О бежим, чтоб бежать мы могли!"

Говорила, дрожа и бледнея,

Уронив свои крылья в пыли,

В агонии рыдала, бледнея

И влача свои крылья в пыли,

Безнадежно влача их в пыли.

 

Я сказал: "Это только мечтанье!

Дай идти нам в дрожащем огне,

Искупаться в кристальном огне.

Так, в сибиллином этом сияньи,

Красота и надежда на дне!

Посмотри! Свет плывет к вышине!

О, уверуем в это мерцанье

И ему отдадимся вполне!

Да, уверуем в это мерцанье,

И за ним возлетим к вышине,

Через ночь - к золотой вышине!"

 

И Психею, - шепча, - целовал я,

Успокаивал дрожь ее дум,

Побеждал недоверие дум,

И свой путь с ней вдвоем продолжал я.

Но внезапно, высок и угрюм,

Саркофаг, и высок и угрюм,

С эпитафией дверь - увидал я.

И невольно, смущен и угрюм,

"Что за надпись над дверью?" - сказал я.

Мне в ответ: "Юлалюм! Юлалюм!

То - могила твоей Юлалюм!"

 

Стало сердце - скорбь без исхода,

Каждый помысл - как взмахи секир,

Память - грозные взмахи секир.

Я вскричал: "Помню прошлого года

Эту ночь, этот месяц, весь мир!

Помню: я же, с тоской без исхода,

Ношу страшную внес в этот мир

(Ночь ночей того страшного года!).

Что за демон привел нас в Уир!

Так! то - мрачного Обера воды,

То - всегда туманный Уир!

Топь и озера Обера воды,

Лес и область колдуний - Уир!"

 

(1924)

 

Перевод В. Брюсова