Это цитата сообщения Перуанка Оригинальное сообщение

Яна Вагнер



Она была первой женщиной, которую совсем не пришлось соблазнять – когда они встретились, он был неискушен и ожидал от женщин сопротивления, был готов догонять и настаивать, но нередко уставал добиваться желаемого еще в процессе – девочки, с которыми легко бы получилось, не заслуживали внимания, а те, другие, оказывались сложнее, смущали и пугали. Она спокойно приняла его неловкие ухаживания, простила ему суету вокруг ресторанных счетов и нескладность комплиментов и как-то очень быстро, гораздо раньше, чем он сам осмелился бы это предложить, позвала его к себе, за руку провела сквозь темный, спящий дом, пренебрегла ритуальной, как ему казалось, чашкой кофе – просто повернулась к нему лицом и начала расстегивать на нем рубашку.

Он гордился тем, что сумел поймать ее такую, удержать возле себя – ему нравилось, как на нее смотрят другие мужчины, нравилось, как она сосредоточена на нем, как чужие взгляды стекают с нее незамеченными, не пробивая этой спокойной серьезности, он вдруг почувствовал себя сильным, настоящим и расправил плечи. С ней не нужно было бояться сделать ошибку – любые его промахи в ее присутствии выглядели просто забавным ребячеством, она легко заполняла словами любые его неловкие паузы, была открыта и великодушна. Сделавшись его парой, она как будто обернула его своими интересами, своими необычными друзьями, своими книгами, своей шумной многочисленной семьей - и спустя некоторое время ему уже казалось, что все это всегда у него было. Он влился, освоился, научился непринужденности и легкости и, наконец, принял внимание и расположение всех окружавших ее людей как заслуженное благо, и успокоился.

Она не делала тайны из своего прошлого и легко рассказывала ему о мужчинах, которые у нее были прежде, эти рассказы одновременно заводили его и приводили в ярость, которую он старался прятать – даже задавал вопросы, слушал, не перебивая, задохнувшись, представлял себе всех этих других мужчин, которых она любила, на которых она так же смотрела, все эти чужие руки на ее теле, горячее дыхание, вскрики в темноте, и мучительно желал пробить эту отстраненную мечтательность, отметить и застолбить ее тело, выбить из нее саму память о том, что когда-то она принадлежала кому-то другому.

Ему просто нужно было догнать ее – не для того, чтобы рассказать ей, просто чтобы знать, чтобы чувствовать такую же уверенность, которая покидала его, стоило ему сопоставить ее рассказы со скудным запасом собственных эпизодов. Его сердила ее безмятежность, ее неомраченная уверенность в его постоянстве, легкость, с которой она оставляла его с другими женщинами наедине, отпускала подвезти, проводить, как будто она была уверена в том, что он привлекателен только для нее одной, как будто она выбрала его сама, по одной ей известным причинам, и не боялась, что другая разглядит в нем что-то, заслуживающее внимания.

Он планировал быть осторожным – кроме, пожалуй, самого первого случая, который начался, как игра, а закончился суетливой близостью в чужой ванной комнате, под утро, когда, устав от выпитого, все разбрелись по спальням, и который не доставил ему удовольствия – партнерша шумно дышала, у нее блестело лицо и расплылся макияж, он боялся, что она заметит его отсутствие, что услышит эту глупую возню, но был слишком удивлен неожиданной уступчивостью этой давно знакомой ему замужней женщины и исполнил партию старательно, не смакуя, но и не пропуская ничего.

Из-за бессмысленной поспешности эпизода ему показалось глупым останавливаться – нужно было убедиться, как-то закрепить, он даже не столько увлекся этой случайной связью, сколько его завораживала легкость, с которой она ему досталась – как будто благодаря обладанию одной из этих взрослых, особенных женщин он получил право обладать ими всеми, не прилагая усилий, и это было необычно - приезжать с одной из них, сидеть с ней рядом и при этом ловить на себе эти чужие длинные взгляды, и не вызывать подозрений. Хотя ему всегда казалось, что она должна тонко чувствовать обман – напротив, как нарочно, они бывали в этом доме все чаще, общались все теснее, как будто она прониклась к сопернице какой-то иррациональной нежностью, как будто инстинкты подвели ее, женщины сблизились и всюду бывали вместе – совместные праздники, совместный отпуск, неравное содружество четырех людей, в котором второй мужчина был просто декорацией, заслуживающей дружелюбного сочувствия.

Он пытался обнаружить в одной из них ревность, в другой – чувство вины, всматривался, перехватывал взгляды, интонации – и ничего не находил; уровень интимности, который она сама установила, отменял его осторожность – любые прикосновения, любые рискованные жесты были разрешены, и он вдруг уверился в том, что она знает, что все происходит с ее молчаливого разрешения, что вся его взрослая тайна на самом деле не более, чем затеянный от скуки аттракцион, в котором он увидел себя предсказуемой и глупой марионеткой, игра, остановить которую невозможно – не понимая правил, он забеспокоился и сделал попытку отвлечь ее, прекратить или хотя бы продлить паузы между этими томными двусмысленными встречами, которые больше не приносили ему радости, а когда и это не получилось, сломался и рассказал ей все.

Он ожидал слез, негодования, представлял себя утешающим, обещающим и оказался не готов к молчаливой сдержанности, с которой она его слушала, и в отсутствие реакции, на которую он рассчитывал, заготовленные фразы повисали в воздухе и звучали глупо, и тогда ему захотелось взорвать это спокойствие, выстрелить в этот гладкий лоб подробностями, вызвать слезы, он рассердился – это она, она сама виновата, он устал от ее снисхождения, от ее опеки, от этой вечной незримой поддержки, как будто он маленький мальчик, не умеющий есть ножом и вилкой, как будто оставшись без ее назойливого суфлерства он будет никому не интересен, она не хочет замечать, что он давно уже силен и самостоятелен сам по себе, и может получить любую, какую захочет, ведь в этом все дело, не так ли, она решила, что только ей позволено иметь это прошлое, рассказывать о нем, делать вид, что оно ничего не значит, помнишь, мы ездили загород, ты легла спать пораньше, и после еще, в городе, в гостинице возле ее работы, в моей машине, в ее машине, ты так в себе уверена, ты даже ничего не заметила.

Уходя, она забрала, как приданое, все, что его окружало, все, что он привык считать своим – после нескольких неловких звонков он оставил попытки объясниться с общими друзьями, в семье, в которой его так тепло приняли, отказались помогать ему, вразумлять и возвращать ее, без враждебности, с сожалением, одна за другой обрывались ниточки, какое-то время, просто на правах старого друга семьи, он еще бывал в доме, в котором случилась такая бессмысленная теперь интрижка и где его просто слушали и утешали, и где ему теперь ни разу не пришло в голову воспользоваться своим прежним правом – возможно и потому еще, что он не был уверен в том, что это право все еще ему принадлежит, пока, наконец, ему не стало казаться, что и это последнее утешение оставила ему она – из жалости, и он не перестал приезжать совсем.