Не выпуская из рук пачку квитанций, Джек сгорбился на стуле. Но он уже не видел то, что напечатано на бумагах. Зрение утратило чёткость. Веки отяжелели. От "Оверлука" мысли скользнули к отцу - тот служил санитаром в берлинской общественной больнице. Крупный мужчина. Этот толстяк возвышался на шесть футов и два дюйма, и Джек так с ним и не сравнялся - когда, достигнув шести футов, он перестал расти, старика уже не было в живых. "Коротышка поганый", - говорил он, награждая Джека ласковым шлепком, и разражался смехом. Было ещё два брата, оба выше отца, и Бекки - та в неполных шесть лет была ниже Джека всего на два дюйма и почти всё время, что они были детьми, даже выше него.
Отношения Джека с отцом напоминали медленно разворачивающийся, обещающий стать прекрасным цветок. Однако, когда бутон полностью раскрылся, оказалось, что изнутри цветок сгнил. Несмотря на шлепки, синяки, иногда - фонари под глазом, Джек сильно, не критикуя, любил этого высокого пузатого мужчину. Пока не отпраздновал свой седьмой день рождения.
Он не забыл бархатные летние ночи - притихший дом, старший брат, Бретт, гуляет со своей девушкой, средний - Майк - что-то зубрит, Бекки с мамой в гостиной смотрят телевизор, а сам он сидит в холле, притворяясь, что играет с машинками, на самом деле поджидая ту минуту, когда тишину нарушит стук распахнувшейся двери и отец, заметив поджидающего его Джекки, зычно приветствует мальчика. Собственный счастливый вопль в ответ, здоровяк идёт по коридору, в свете лампы сквозь стрижку-"ёжик" сияет розовая кожа. Из-за больничной белой спецодежды - вечно расстёгнутая, иногда измазанная кровью куртка, отвороты брюк ниспадают на чёрные башмаки - отец при таком освещении всегда казался мягким, колеблющимся огромным призраком.
Он подхватывал Джекки на руки, и тот взлетал кверху с такой горячечной скоростью, что просто чувствовал, как воздух свинцовым колпаком давит на голову. Выше, выше, оба кричали: "Лифт! Лифт!" Бывали вечера, когда пьяный отец не успевал железными руками вовремя остановить подъём, тогда Джекки живым снарядом перелетал через плоскую отцовскую макушку и с грохотом приземлялся на пол позади папаши. Но бывало и по-другому - заходящийся смехом Джекки взлетал туда, где воздух подле отцовского лица был насыщен сырым туманом пивного перегара, и там мальчика трясли, переворачивали, гнули, как хохочущий тряпичный свёрток, чтобы в конце концов поставить на ноги.
Выскользнув из ослабленных пальцев, квитанции, медленно покачиваясь, поплыли вниз, чтобы лениво приземлиться на пол. Сомкнутые веки, на изнанке которых вырисовывалось объёмное изображение отцовского лица, чуть приоткрылись и опустились вновь. Джек легонько вздрогнул. Его сознание плыло вниз, как эти квитанции, как осиновые листья в листопад.
Такова была первая фаза его отношений с отцом. Она закончилась, когда Джек понял, что и Бекки, и братья - все старше него - ненавидя Торранса-старшего, а мать, неприметная женщина, которая редко говорила в полный голос и всё бормотала себе под нос, терпит мужа только потому, что её католическое воспитание подсказывает: это твой долг. В те дни ДЖеку не казалось странным, что все свои споры с детьми отец выигрывал кулаками - так же, как не казалось странным, что любовь к отцу идёт рука об руку со страхом: Джек боялся игры в "лифт", которая в любой вечер могла кончиться тем, что он бы упал и разбился; он боялся, что грубоватый, но добрый настрой отца по выходным вдруг сменится зычным кабаньим рёвом и ударами моей старушки правой; а иногда, вспомнил Джек, он боялся даже того, что во время игры на него упадёт отцовская тень. К концу этой фазы он начал замечать, что Бретт никогда не приводит домой своих подружек, а Майк с Бекки - приятелей.
К девяти годам любовь начала скисать, как молоко, - тогда трость папаши уложила мать в больницу. С тростью он начал ходить годом раньше, став хромым после автомобильной аварии. С тех пор отец никогда с ней не расставался - длинной чёрной толстой палкой с золотым набалдашником. Тело дремлющего Джека дёрнулось и съёжилось от раболепного страха - оно не забыло смертоносный свист, с которым трость рассекала воздух, и треск, когда она тяжело врезалась в стену... или живую плоть. Мать старик избил ни за что ни про что, внезапно и без предупреждения. Они ужинали. Трость стояла возле отцовского стула. Был воскресный вечер, конец папиного трёхдневного уик-энда. Все выходные он, в своей неподражаемой манере, пропьянствовал. Жареный цыплёнок. Бобы. Картофельное пюре. Мать передавала блюда. Папа во главе стола дремал - или готов был задремать - над полной до краёв тарелкой. И вдруг он полностью стряхнул сон, в глубоко посаженных, заплывших жиром глазах сверкнуло какое-то тупое, злобное раздражение. Взгляд перескакивал с одного домочадца на другого, на лбу вздулась жила - что всегда было плохим признаком. Большая веснушчатая ладонь опустилась на золотой набалдашник трости, лаская её. Отец сказал что-то про кофе - Джек до сего дня не сомневался, что отец сказал "кофе". Мама открыла рот, чтобы ответить, и тут палка со свистом рассекла воздух, врезавшись ей в лицо. Из носа брызнула кровь. Бекки завизжала. Мамины очки свалились в жаркое. Палка взвилась вверх и снова опустилась, на этот раз она рассекла кожу на макушке. Мама упала на пол. Покинув своё место, отец пошёл вокруг стола туда, где на коврике, оглушённая, лежала мать. Двигаясь с присущей толстякам гротескной быстротой и проворством, он размахивал палкой. Глазки сверкали. Когда он заговорил с женой теми же словами, какими обращался к детям во время подобных вспышек, челюсть у него дрожала: "Ну. Ну, клянусь Господом. Сейчас ты получишь что заслужила. Проклятая тварь. Отродье. Ну-ка, получи своё". Палка поднялась и опустилась ещё семь раз, и только потом Бретт с Майком схватили его, оттащили, вырвали из рук палку. Джек
(Джекки-малыш, он теперь стал малышом Джекки, вот сейчас - задремав на облепленном паутиной складном стуле, бормоча, а топка за спиной ревела)
точно знал, сколько раз отец ударил, потому что каждое мягкое бум! по телу матери врезалось в его память, как выбитое на камне зубилом. Семь бум. Ни больше, ни меньше. Мамины очки лежали в картофельном пюре. Одно стекло треснуло и испачкалось в жарком. Глядя на это, не в силах поверить, они с Бекки расплакались. Бретт из коридора орал отцу, что, шевельнись тот, и он убьёт его. А папа вновь и вновь повторял: "Проклятая тварь. Проклятое отродье. Отдай трость, проклятый щенок. Дай мне её". Бретт в истерике размахивал палкой и приговаривал: "Да, да, сейчас я тебе дам, только шевельнись, я тебе дам и ещё пару раз добавлю, ох, и надаю же я тебе". Мама, шатаясь, медленно поднялась на ноги, лицо уже распухало, раздувалось, как перекачанная старая шина, из четырёх или пяти ссадин шла кровь, и она сказала ужасную вещь - из всего, что мать говорила, Джек запомнил слово в слово только это: "У кого газеты? Папа хочет посмотреть комиксы. Что, дождь ещё идёт?" Потом она снова опустилась на колени, на окровавленное, распухшее лицо свисали волосы. Майк звонил врачу, что-то бормоча в трубку. Нельзя ли приехать немедленно? Мама. Нет, он не может сказать, в чём дело. Не по телефону. Это не телефонный разговор. Просто приезжайте. Доктор приехал и забрал маму в больницу, где папа проработал всю свою взрослую жизнь. Папа, отчасти протрезвев (а может, это была тупая хитрость, как у любого загнанного в угол зверя), сказал врачу, что мать упала с лестницы. Кровь на скатерти... он же пытался обтереть её милое личико. "И что, очки пролетели через всю гостиную в столовую, чтобы совершить посадку в жаркое с пюре? - спросил доктор с ужасающим, издевательским сарказмом. - Так было дело, Марк? Я слышал о ребятах, которые золотыми зубами ловили радиостанции, и видел парня, который получил пулю между глаз, но сумел выжить и рассказывал об этом, но такое для меня новость". Папа просто потряс головой - чёрт его знает, должно быть, очки свалились, когда он нёс её через столовую. Дети молчали, ошеломлённые огромностью этой хладнокровной лжи. Четыре дня спустя Бретт бросил работу на лесопилке и пошёл в армию. Джек всегда чувствовал: дело было не только во внезапной и необъяснимой трёпке, которую отец устроил за ужином, но и в том, что в больнице, держа руку местного священника, мать подтвердила отцовскую сказочку. Исполнившись отвращением, Бретт покинул их на милость того, что ещё могло случиться. Его убили в провинции Донг Хо в шестьдесят пятом, когда старшекурсник Джек Торранс примкнул к активной студенческой агитации за окончание войны. На митингах, которые посещало всё больше народу, он размахивал окровавленной рубашкой брата, но, когда говорил, перед глазами стояло не лицо Бретта, а лицо матери - изумлённое, непонимающее лицо - и звучал её голос: "У кого газеты?"
Через три года, когда Джеку исполнилось двенадцать, сбежал Майк - он отправился в Нью-Хэмпширский университет и получил немалую стипендию Мерита. Годом позже отец умер от внезапного обширного удара, настигшего его, когда он готовил пациента к операции. Он рухнул на пол в развевающемся, незастёгнутом белом халате и умер, наверное, ещё до того, как ударился о чёрно-красный казённый больничный кафель. Через три дня человек, властвовавший над жизнью Джекки, необъяснимый белый бог-призрак, оказался под землёй.
К надписи на плите Марк Энтони Торранс, любящий отец Джек добавил бы ещё одну строчку: Он знал, как играть в "лифт".

Меня РАЗРЫВАЕТ под Кинга... Курю уже которую сигарету, реву и не могу остановиться... В нас нет ничего похожего, но ебаный в рот до чего же близкая ситуация... Завтра же возьмусь за "Сияние".