[700x525]
Уже отчаявшегося уснуть, Ружинского под утро все-таки сморил сон. Во этом во сне, он стоял на своем любимом утесе – смотрел на Днепр, на восходящее солнце, на розовеющую на татарском берегу Стрелицу. Вдруг откуда-то снизу, от Лоханского порога в устье Суры «по водам аки по суху » входит гонец преподобного Тихона - Агафон. Простоволосый, с болтающимся где то под не по чину патриаршим крестом, в расхристанных одеждах. Пьяный. И вот он шлёпая по поверхности заводи, идет. Идет и за ним цепочка следов на воде. Левой рукой прижимает к сердцу фолиант. Большая книга и не церковная - точно. Правой волочит за собой детскую колыбельку. У колыбельки вместо полозьев кривые иранские шемширы. На колыбельке задом наперед – (как только и умостилась!) голая тетка широкозадая, мощногрудая, холеная. Идет монах, а за ним тетка на люльке бесшумно катит, семочки лузгает. На корешке книги, надпись руническая посвечивает, как обычно во сне, - нечитаемая. – Ну эт-то и для сновидения перебор! - Евстафий не открывая глаз сел на постели, почти уже пробудился, но любопытно стало: что за буквы, что за книга? сохранил все-таки остатки дремы, прильнул к подушке, снова провалился в сон.

- Пошто реку режешь, инок,—глухо, как сквозь вату, позвал он вновь представшего перед ним клирика.
- Орю Непру, индо дожжя жилаю! Оженился вот - показал на сисястую - жинку кормить-поить теперь надо, книжки вот подорожали – тружуся, стало быть
- А от чего говоришь так странно? И не положено тебе – женится-то, а?
- Положено – не положено… На то что положено давно наложено, а я говорю - как пишу, - грубовато ответствовал монах и запел « Иже со херувимами».
- Так ведь был дождь намедни?! - вспомнил гетман.
- Это там, у вас, дождило, а здесь засуха - поучительно покивал головой монах.
- Как это - « у вас - у нас»? - не понял Ружинский.
- Да уж так... – неопределенно хмыкнул Агафон, всем своим видом показывая, что ему недосуг разъяснять гетману вещи, которые человек с понятием должен постичь сам, или же если не хватает соображения, то и разговаривать тут не о чем.
- А книга, книга... - что ж за книга такая у тебя, монах?
- А что - книга ?- сделал вид что не понял вопроса монах,—книга себе и книга, - и зашагал, потолкал люльку со своей новобрачной, удаляясь в сторону степи. Уже перед тем как скрыться за поворотом речки он как бы сжалился над гетманом - приостановился, задумчиво погойдал люльку, как бы размышляя о чём-то и, видимо решившись, выкрикнул: «Эдда!», - вот что за книга!
- А ну вернися, блядь ты этакая! Какая ещё такая, ёб твою, монаха, мать Эдда ?! - возмутился гетман.
- Ста-а-а-аршая-а-а!.. - не оборачиваясь отозвался инок, и решительно толкнув люльку скрылся за камышами -и только круги на воде от его шагов.— Вот догоню да и расспрошу – что это он здесь по воде ходит да умничает, - устремился было Евстафий на конюшню, взять коня, а на конюшне то и пусто: ни конюхов - ни коней. Пусто, голо, тоскливо! Мучаясь от навалившихся негараздов, Евстафий призывая слуг, выбежал во двор, но усадьба как вымерла – крыши попровалились, двери распахнуты не по-доброму и утренний ветер соломой шуршит - шу-у-у-у-сс, шу-у-у-у-сс! – Зябко!
- Тревожась, гетман окинул взором окрестности и с радостью увидел - в зарослях донника его любимый верный конь Дидя – стоит, хвостом машет, теребит разнотравье - лакомится. Ах ты мой хороший! –Устремился сквозь бурьяны Евстафий к своему любимцу. Только продрался – глядь, - а рядом с Дидей - Тихон Самаро-пустынский. Вокруг тучи молочайных бражников, репейниц, желтянок - мельтешат в струящемся над лугом мареве - хорошо, привольно! Только вот игумен не кстати, не к добру. Ружинский сделал движение – уклониться от встречи с преподобным, но тот заметил его настроение и устремился наперерез, хищно разгребая стебли трав своим архиерейским посохом, вздрагивая всем своим дряхлым старческим телом в предвкушении встречи с любимцем своим Евстафием. Видя как возбуждено трепещут блистающие старческим соплями ноздри преподобного, как призывно горят его черные узкопосаженные очи – Евстафий сдался - какой уж тут Агафон! Изобразил радостное изумление, стал посреди луга, радушно, приветствуя преподобного. Тихон, продравшись наконец к Ружинскому, заохал-заахал, чуть было даже не всплакнул, но сдержался. подмигивая то левым то правым глазом мелко крестя воздух заблеял призывно:
- Дитя, чадо любезное, вот и встретились мы с тобой Евстафьюшко, свел Господь, сподобил, это самое! Иди-ко со мной, а что тебе да покажу, ой что покажу-то! М-м-м – игумен многозначительно завел глаза и часто-часто затряс желто-седыми космами бороды. Спокойно пасшийся неподалеку Дидя при этих словах почему-то забеспокоился, всхрапнул, заплясал на месте и попятился.
- Тю, глупый! Чегой-то ты дедушки, это самое, забоялся? Татаров не боишься, а дедушки-то и забоялся. Скотина ты и есть скотина...
-Ты, святой отец, что-то не в себе, я гляжу! Крестишь без души, благословения и вовсе не дождался от тебя. Дидю обзываешь? Уж не пьян ли? – не выдержал гетман.
- Зелье то мне ни по возрасту, ни по сану не это...- не это самое! Да и пост! Даже обидно такие твои слова слышать! – надулся игумен.
- И по полям бегать тебе ни по возрасту, ни по сану, - а ты вот бегаешь, - возразил Ружинский.
- Так ведь это ж во сне, - хихикнул преподобный. - А вот у тебя в дому, гетман, инока то моего, в Петров пост, взаправду споили, а после еще и твои-то надменны девы привязали к станку да, снасильничали. Нехорошо... Гонца мово ты принял-выслушал, а мысль важную не додумал – заленился! Вот и спешу к тебе тороплюся – дообъяснить!
- Не до Агафона мне – ему горилку насильно никто не вливал, а про девок, про станок я вообще ни сном, ни духом. Во дуры-то ебливые! – Гетман притопнул, сплюнул. - Ты по делу, святой отец говори! Чего вертишь: «сон не сон» - только путаешь меня. Не разберешь – взаправду, или так себе пустое – снится-кажется, - Ружинский удрученно махнул рукой.
- Разобрать мудрено, - сочувственно покивал Тихон, - а то что я без знамения крестного, без благословения – ты меня этим не кори, - сон- то ведь твой! Был бы мой сон – встретились бы мы не в степу, а в Божьем храме, или в келии твоей, той что ты себе на старость приготовил. В моих снах все чинно-благородно- ты бы на коленях передо мной, просветленный да смиренный - руку мне целованием покаянным лобызаешь и со слезами исповедуешься. И опять же, не так как в жизни, а хорошо, умственно и задушевно. Мои сны монашеские, смиренныи, а твои – козацкие – гордыя! Так пойдешь что ли со мной, чадо любезное?
- Я бы пошел, да уж больно ты смиренен да ласков святой отец, удумал поди чего, да и смирение твое не смиренное какое-то – я в твоих снах не коленях, стало быть твой сон про мое смирение а не про твое собственное, - засомневался гетман.
- Тю! Опять «за рыбу гроши»! Да говорю же тебе – сон твой, и каким ты меня удумал, таким я тебе и снюсь, - Тихон развел руками. – Не обессудь, мне бы и надо с тобой по другому, построже, а я скоморошничаю, аж самому гадко - монах укоризненно посмотрел на гетмана.
- Совсем ты меня запутал! Если уж я тебя выдумал, так чего ж мне за тобой ходить, и что там такое смотреть? Ты ж мне покажешь то, что я и сам знаю – другого ведь и быть не может - так?
- Так да не так! Сны ведь и вещие бывают. И названия у них от того такое – суть весть, знамение. Так пойдем же - не то проснешься так ничего и не увидев, и такое бывает... Лошадку-то остав, - чего с ней станется во сне-то! – захихикал Тихон.
Ружинский посмотрел в глаза игумену, но не увидел в них ничего кроме своего собственного отражения. – Иди, давай, гуляй, - толкнул он Дидю и пошел за стариком по благоухающему разнотравью, отгоняя от лица ласково льнущих бабочек.
Тихон, добившись своего, бодро зашагал не оглядываясь, огибая поросший боярышником холм. Скоро он вывел Евстафия в тенистую лощину, где под сенью низкорослых степных дубков и диких груш струилась, скрытая в глубоком глинистом ложе, бойкая степная речушка. Пройдя немного тенистым туннелем под кронами байрачной рощи, они остановились в сыром загроможденном валунами месте, поток здесь вырывался из своего земляного русла на каменистое мелководье. Здесь он - то разливался по каменным плитам, то с рокотом устремлялся в узкие расщелины между камнями. В тихих заводях вода, застаивалась и цвела - в зеленых бочагах было заметно бодрое шевеление – там шла своим чередом давно сложившаяся и совсем не простая жизнь. Над потоком еще не рассеялись клочья утреннего тумана и Тихон, просеменив бережком, склонившись над водой стал всматриваться сквозь дымкув струящуюся между камнями воду. По-видимому, наконец увидев то, ради чего он позвал сюда гетмана он замахал руками, приглашая спутника присоединиться к этому сосредоточенному созерцанию.
Заскучавший было Ружинский подчинился и тоже стал вглядываться в янтарно желтеющую воду ручья. Сначала он ничего не разглядел кроме каменистых округлостей валунов, громоздящихся в глубине, и сменяющих камни песчаных свеев, но уже предчувствуя открытие, с бьющимся сердцем приблизил лицо к поверхности воды и, не веря своим глазам обнаружил, что дно ручья забито золотыми и серебряными монетами. Слегка присыпанные песком кругляки хаотично теснились на дне – были отчетливо видны каскады наползающих друг на друга монет. Все русло потока было буквально забито ними, как идущей на нерест таранью. Сваленные не известно кем и не известно зачем в безвестный степной ручей несметные сокровища находились на расстоянии протянутой руки.
- Это сон, - пробормотал потрясенный Ружинский, - святой отец ущипните пеня!
- Не стану я тебя щипать – ты вот-вот и сам проснесся! – пропел в ответ монах и речь его была как журчание воды. – Ты, чадо, себя не сдерживай - возьми, возьми сколько возьмется! – Чего уж тут – ты человек светский, мирской, тебе деньги вещь нужная, - игумен возбужденно потер руки. – Евстафий волнуясь погрузил руку по локоть в прохладу ручья и запустив пальцы в склизкую щель между валунами, откуда призывно посверкивала особенно крупная монета заманчивым блеском бледноватого северного золота. Он уже выуживал добычу из узкого ущелья, но монета ушла из пальцев. Гетьман, раздосадованный выпрямился и замахал рукой стряхивая воду с промокшего рукава кунтуша – по воде пошла рябь от падающих брызг.
- Не маши Евстафий Григорьевич, не брызгай – не плоди чертей! Не достал что ли денюшку?
- Не достал, обронил... – обескураженно подтвердил Ружинский.
- Ну так другую возьми, вон их сколько! Гетьман уже мало веря в успех склонился над водой, но клад вместе с донным грунтом при шел в движение, зашевелился да так что из под воды стал ясно слышан металлический шелест, перекатывающихся на дне монет. Ружинский резко выпрямился и отступил на шаг от коварного потока.
- Что, обратно не достал, Евстафий Григорьевич? – поинтересовался с улыбкой наблюдающий за происходящим Тихон.
- Снова не вышло, - развел руками гетман.
- Ну не достал – так не достал, - успокоил Тихон. – Ты Григорич, вот что, посмотри повнимательней на ручей вот от сюда и вон туда, - Ружинский посмотрел и ничего такого не заметил. Тихон с сожалением поскреб под подбородком, взлохмачивая неаккуратную бороденку. – Стало быть не замечаешь? А ты вот пройдись бережком туда-сюда, - понукаемый своим неугомонным спутником Евстафий прошелся туда-сюда по камням вдоль ручья, не сводя с него напряженного взгляда. – Не зря, фортификацию с картографией изучал Евстафий в мюнстерах да сорбонах европских. Рассмотрел – и воскликнул, дивясь: Преподобный – это ж точь в точь рисованная Бопланом карта от Кодака до Белаёв. Я ее собственноручно копировал и дополнял промерами глубин!
-Узнал, значит? -Как же тут было не узнать! - Совпадало все - даже ширина-глубина ручья. Восемь сажен настоящих, речных, а глубиной ручейка, на вскидку, от аршина до чертверти – на каждую Днепровую сажень – вершок. Только вот видно плоховато. И откуда здесь этот туман - тепло ведь... – Ружинский озадаченно осмотрелся вокруг.
- Это хорошо что узнал! – Похвалил его игумен. – Ты посмотри вот сюда хорошенько, во все глаза посмотри, Евстафьюшко – только сапьянами своими не гляди не потопчи, - Тихон, присев, с нежностью повел ладонью над зеленеющей мхом и болотиной заводью, Это ж Юешь-су, (река Мокрая), это Учан-су, (река Сухая), а тут Табигат-жилэк (дубовая роща). Изумрудные мхи здесь смотрелись бесценными заливными лугами, а курчавая поросль бочаги заповедными дубравами по берегам прихотливо петляющей речки. Ружинскому даже причудилось, что не жучки-древоточцы ползут по бревнышку берега на берег, а стадо коров или коз идет по мостику через речку Юешь-су.
- Чур меня, чур! Святая Богородица-Заступница, спаси и сохрани!
- В Европах сладость наук вкушать изволил, а пращуров усопших с Пресвятой Девой заодно зовешь на подмогу. Зовешь не разделяя – суеверие это! – Укорил Тихон, не удержался.
- Станешь тут суеверным – вон как все повернулось! Да разве ж для глаз людских такое?! – Повинился гетьман.
- Именно за-ради людских глаз, - возразил монах, - там где клады заложные сокрыты, по-другому оно быть не может – велики, необъятны почти што.Что мы знать можем об этом, скудоумные? Нам оно не доступное, золото это, да и не достойны мы... Все это закладывали кровью, кровью только извлечь и можно.
- Да откуда такое? Кто это все удумал?! Что за туман – глаза выедает?!
- Откудова, спрашиваешь? Ты ж у нас книжник – тебе и повязать зо-о-лото, тума-а-ан? Ну?
- Зачем спрашивать зная, что ответа не существует... Пожал плечами гетман. Хотя постой, постой – это что ж?!.. это ты про... этих... про нибелунгеров, что ли. –Ну не – это ты-ы загнул преподобный!
- Сон твой, стало быть ты и загнул, - гнул свое старик. - Я про этих самых, про нибелунгеров – это самое - и знать то не знаю, ты ж понимаешь. Снюсь я тебе, Евстафий Ружинский этаким знающим, а сам то простой монах, пускай и игумен. Однако ж Боплан твой не зря здеся отирается , соглядатай папский – вот он то и про нибелунгеров, и про МерлИна, и про Констанина Порфирогенета ... Устал я что-то и гроза вон надвигается, - он зевнул, - сон все, пускй и вещий, а все одно сон. Суть – симбол, не боле. Ну бывай, Евстафьюшко!
И пропал, старец вдруг как это бывает во сне. Нету преподобного, а дуб остался - еще больше, развесистей, только и почти што засохший. И тучи, ядовитые ядовитые желтые тучи мля и та как порох- нету прежнего благолепия - все поникшее - земля и та как пепел - шуршит под ногами. А небо - лучше и не смотреть. -- Из клубящегося в небе спирального облака, с сухим шелестом раздвоенным языком рубанула по дубу голубая молния. Всё вмиг насытилось электричеством - потрескивающие огоньки запрыгали в ветвях дуба-великана. Гетман, зажав ладонями уши, присел в ожидании чудовищного раската грома. Вместе с потрясшим небо и земную твердь раскатом, в сердце его вошла сладкая и нестерпимая, как молодая любовь жажда мести тому кто так эту землю обезобразил. Вытащив заложные заветные свои хонжары и выставив их перед собой , Евстафий, по-волчьи клацая зубами, устремился к ручью, но не нашел там врагов, - только два гигантских индюка кружили в небе в томном брачном полёте, страстно лопоча и тряся голубовато-розовыми соплями. Мощный ливень обрушился небес на голову Евстафия, неумолимый как небесная кара.
-Сон, сон – всё сон, - зажмурился Ружинский, - проснусь сейчас и все пройдёт, - сказал и, не веря в истинность этих слов, втыкая в землю ножи стал карабкаться по склону прочь от этого гиблого места.
Выбравшись на верх, из проклятого яра он, еле слыша свой зов кликнул Дидю, а когда верный конь выбежал к нему из пелены дождя, едва не плача, приник лицом к его тревожно вздрагивающим губам. Всласть надышавшись запахом благородного конского пота, и обретая уверенность в себе, - он по-татарски, не касаясь стремян, вскочил в седло - направился прочь от гиблого места.
Но каскад мрачных сновидений все еще продолжал терзать его. – Впереди в облаке водяной пыли, на высокой пали с бешенной скоростью вращался высохший, как дохлый таракан мертвец, и шикарный козацкий чуб, оставляя в воздухе водяной след, как бич со свистом резал воздух. – Эх, козак, козак ...- вздохнул гетман.
- Это я ,- Данила-тиун, Ваша Светлость!- схватившись костяшками пальцев за торчащий из черепа штырь, - враз прервал своё паморочное вращение скелет. – Пятьсот лет без малого тут сторожую, а больше пятисот не положено, - так что пришлите смену - устал я что-то, - пожаловался он и меланхолично пустил струйку дождевой воды между зелёными зубам.
- Я... не знаю, получится ли – у меня людей мало. Не обессудь, Даня - попятил коня Евстафий, - ты потерпи еще сколько ни-то - ладно?
-А вот и неладно, - зло возразил череп - твое золото – сам и сторожи! Он сделал движение соскочить с пали и ему это почти удалось - Дидя всхрапнул и отпрянул на задние ноги, оскальзываясь подковами в раскисшем чернозёме,
- Людей у него мало! - мертвец умело швырнул под ноги Диде небольшую молнию. - А неспокойных упокойников довольно у тебя, коронный ты, гетман?! Детишков твоих байстрючишек сколько-ни то имеется?! Вот пусть они и сторожуют – а я все! Всё-ё-ё-о-ооооо! Пятьсот лет и ни одним днём больше! – скелет, давя понять что торг не уместен, мотнув чубом отвернулся.
-Прости мня, Данила, прости пожалуйста,- выдавил из себя гетман сдавая назад.
-Бог простит! Пятьсот лет и все тут!- отрезал мертвец.

Сколь ни прекрасны тихие степные ставки и озера, сколь ни милы взгляду рыболова или, там, какого-нибудь поэта - дна их лучше не касаться – особенно нежной девичьеей ножкой! Там на дне - ил, сор, да всякая дохлая дрянь.
Как по дну бесконечного безжизненного озера, вёз верный Дидя своего загрустившего седока. Вез по унылой, однообразно заросшей амброзией долине. Вез и все фыркал, все шарахался - пугалась жиотная ржавеющих в бурьянах плугов и омерзительно скомканных ошметков. Что то было одежды ли покойницкие, собачьи ли шкуры?.. Боги, боги мои как печальна вечерняя земля! А как беззащитна она пред стихией грозы!– Конь вез трясшегося в ознобе всадника мимо колоссальных, зловещего вида руин, - угрюмо высились они вдоль никчемно широкого заросшего четрополохом шляха, бессмысленно устремлялись к льющим водой тучам. Некогда здесь обитали какие-то обреченные бедолаги, они и воздвигли эти однообразные башни по своему подобию - кто они были эти неприкаянные? - Думал Евстафий, припадая грудью к тёплой шее коня и содрогаясь от ледяных струй, хлеставших его по спине. _-Понастроили, понагородили и затосковав от вида дел рук своих, ушли жить в другие места... А может перемёрли ... - Где я, Господи, кто я? Этот дождь, верно, убьёт меня, - воззвал он к нависшим тучам, - и дождь прекратился. Глядь прямо перед ним в белых прядях испарений дремотно плещется Вырва, возвышающуюся громадину Бобурского холма ещё долбит стая молний, но над Старой Непрой уже радуга, только почему-то черного цвета. Он, ничему уже не удивляясь, а просто радуясь знакомым местам, поворотил коня и вдоль скал Хорчика, двинулся к Кичкасской переправе – там люди, там тепло!
Весело пустил он Дидю в галоп по косогору, радостно хохоча над всем этим паморочным бредом оставшимся позади, не поблагодарив Господа Бога за избавление от мары-наваждения – а вскрикнул: «Оссподи!» когда было уже поздно совсем поздно - и он сам и его верный конь сорвались во внезапно разверзнущуюся перед ними бездну, в ни с чем не сравнимую каменную воронку, на дне которой в туманной мгле хаотично громоздились гранитные пирамиды, кубы и тетраэдры. Всё что успел сделать гетман до соприкосновения с этими страшно несущимися на него гранями - это воскликнуть: « Пиздец нам, Дидя! » и поцеловать в гриву верного своего дриганта. - Потом, всё что было, есть и будет свернулось в одну чёрную горошину, горошина разлетелась на мириады тяжелых как дробь пылинок, и из каждой пылиночки возник запредельный для уха, но для всего другого, что только есть у человека ощутимый бесконечно-протяжный и беспредельно-высокий звон, навстречу которому рос и ширился басовитый гул, который одна только земля и способна издавать да и то лишь перед тем, как навсегда остановится.
Эти две ноты, в своём стремлении к друг другу не оставляли сомнения, в том что их встреча неизбежна, равно как и невозможно, непредставимо их сосуществование. И всё это со всей очевидностью свидетельствовало - нету ни места, ни названия всему этому в том, что принято называть человеческой жизнью, а значит не остаётся ничего другого, как признать, что САМОЁ ЖИЗНЬ закончилась и начинается нечто другое.
К этому ДРУГОМУ Евстафий был совершенно не готов, и отказываясь слушать то что, не предназначалось для уха, он сделал отчаянную попытку воспользоваться зрением. Свет! Свет реальный и ласковый явился ему, - так, измученным сухими миражами переселенцам, с Муравского шляха открываются вечные как небо плавни Великого Луга и тогда они, ещё не изведавшие Днепровой влаги, но уже пьющие глазами синеву Закитни, Кушугумского разлива и Галиных Ям, падают на колени, лобзают пыль Муравского Шляха и благодарят Господа Вседержителя, сподобившегося создать для человека это чудо – Луг Великий.
[650x432]
[550x567]

... Агафон стоял уже битый час в дверях спальни Ружинского, проявляя терпеливость кошки, предвкушающей выход мыши из норы. Скорбные приготовления связанные с гибелью одного из дворовых не могли существенно изменить в жизнь в усадьбе – не было отменено ни одного из важных каждодневных дел по хозяйству, и только подавленное молчание друзей покойного повисало над двором, как зловещий знак на дверях дома больного оспой... Пользуясь некоторым общим замешательством, вызванного убийством Данилы, инок беспрепятственно прошёл в покои гетмана и теперь дожидался пока Их Светлость соизволят пробудиться.
День был в разгаре, бархатный ветерок с юго-востока наполнял воздух запахами киммерийских трав, у клуни грохотали цепы и жар- птицами порхали снопы ячменя. Гетман всё ещё спал - точнее метался и стонал на развороченной постели. По-видимому беспокойство его нарастало и можно было предположить, что кульминация сна близка - спящий учащённо дышал, дико скрипел зубами, с его пересохших губ срывались невнятные обрывки фраз. Агафон каждый раз напрягался, при звуках голоса спящего - силилясь понять ЧТО снится Его Светлости - уж не банщица ли черноглазая вчерашняя?!- А впрочем, кабы знать что гетману, такое снится немедленно бы удалилсяе - негоже смотреть простому иноку, как содрагается в пароксизме, могущественный властитель Приднепровья и извергает благородное семя своё в атласные антрацитово-черные шаровары...

... Ружинский опять беспокойно задвигался, застонал, забился и отчётливо произнёс «Пиздец!» - Хм! - Агафон сочувственно приподнял брови и почтительно склонил голову, дожидаясь окончательного пробуждения гетмана. Ружинский действительно отверз очи и, сев на постели, смял на груди влажную рубаху.
–Чего тебе Божий человек? - он наконец выбрался из расколошканной перины и поместил ночной трофей на стене на почётном месте рядом с генуэзкой «Гардой» и новгородским Хорлугом. – Хорлуг был предметом его особенной гордости. Безвестный умелец с берегов Волхова одному ему известным способом выковал меч из куска небесного железа – выковал да и сгинул во тьме веков вместе со своими секретами. Агафон, деликатно прокашлялся и церемонно обратился к гетману.
- Благослави Господь, Вашу Светлость, да вложит он в душу гетмана желания, которые осуществятся и молитвы праведные, - значительно, и по-видимому от того, обращаясь одновременно и в первом, и в третьем лице, поприветствовал Ружинского инок.
- Спаси Христос! Вы, монахи, часто даёте волю своему красноречию там, где достаточно сказать «доброе утро». И не кажется ли тебе нелогичным со стороны Господа вкладывать в мою душу молитву, которую ему же придётся потом и выслушать?- Говори дело, если возможно, не прибегая в дальнейшем к церковной риторике !
Агафон отступил на шаг и, изобразив на лице готовность во всём следовать воле гетмана, рек:
- Я исполнил волю преподобного Тихона, - если бы он не желал получить поскорей ответ, он отправил бы на Пороги не меня, а кого- либо другого не столь быстрого. Мне пора возвращаться. Я уверен в своих силах, но путь против течения продолжителен и опасен, и сегодняшний день уже потерян для путешествия... так что... если...
- Хорошо я понял тебя, монах!, - прервал Агафона Ружинский.- Ответ преподобному, отныне моя забота,- ах да, Данила... он, скривившись как от зубной боли, дёрнул подбородком в сторну окна, откуда доносились мрачно–приглушённые глоса дворовых, - ты бы сходил к нему, почитал бы там молитвы свои что ли – и покойнику уважение и людЯм как-то спокойнЕе... А ответ... - ответ будет...- гетман вздохнул и указал посетителю на дверь. Агафон снова изобразил лицом готовность следовать воле Ружинского и, пятясь, вышел вон.