У-у-у, какой ты старый, прожжённый циник, говоришь ты и отшатываешься от меня так резко, что твоё движение останавливает лишь спинка стула. Столик в кафе - теперь как стена крепости между нами. В две щёлки амбразур сузились твои глаза, а губы осторожно, по одному бойцу выпускают слова дальше: Глупо говорить, что у тебя вовсе нет сердца... Но, наверное, оно у тебя стальное. Пуленепробиваемое.

Нет, детка, говорю я. Да нет же. Всё проще.

Дело в том, что когда-то давно в мою нежную красную мякоть сердца вогнали первый гвоздь. По самую шляпку. Страшная рана, обильное кровотечение, you know... Только это всё затянулось сукровицей, как - ж-жах! - второй гвоздь. Кровь, боль, судороги души по ночам... Я, признаться, думал, что страшнее не бывает.

А, ты знаешь, страшнее и не было. Потом пошло-поехало: третий, четвёртый, пятый гвоздь... Резко, глубоко, по самую шляпку... В мякоть. Которой оставалось всё меньше и меньше.

И через какое-то время всё сердце оказалось покрыто этими стальными шляпками гвоздей. Сплошь. Сердце в сплошной стальной оболочке. Стальное сердце, детка. От которого теперь отскакивает любая пуля, любой новый гвоздь. Мне самому страшно, что sometimes я уже не могу отличить ржавый клинок, беспомощно пытающийся поцарапать моё сердце, от нежного зелёного росточка, который с доверием тянется ко мне, пробуя пробиться меж шляпок гвоздей...

А ты говоришь - циник...