Настроение сейчас - Отрешенное

Сомнения в истинности всего происходящего не давали разуму покоя, он лишался привычного сна, на который был обречен природой изначально. Неумолчным эхом отзывался детский вопрос: «Почему небо – голубое, а трава – зелёная?» И природа начинала препятствовать дерзаниям души, выбившейся из-под ее материнского контроля. Весь окружающий мир словно выставил иголки против меня; как из рога изобилия сыпались неудачи. Имеет ли смысл задавать вопрос «кто я?», если до тебя никому нет дела – все заняты собой (впрочем, как и ты сам)?
Декарт имел право сомневаться, ведь он был математиком… Его скептицизм – метод, приближающий ученого к новому открытию. Живя в Париже, он имел множество знакомых, которые, по всей видимости, всегда докучали ему. Философ любил уединение, внутри которого уютно размышлять.
Есть ли право сомневаться у «маленького человека»? Его сомнения кажутся не восстанием духа, а малодушием и занудством. «Эй ты, муравей, брось свои сомнения, тащи во-о-он ту травинку, пока не закрылась последняя дырочка в муравейнике!».
В пору сомнений меня окружала реальность, похожая на мир индийских мифов. Вокруг кружился рой богов, меняющих свое обличье и превращающихся друг в друга. Стоя в центре этого маскарада, я тосковала в глубине души о вечном и прекрасном, – о том, что недоступно для сквозного ветра сомнений. Эта непобедимая красота была отголоском ощущения мира во всей его полноте, выходящего за рамки видимого. Я не могла и не хотела верить, что мир-в-целом зол и уродлив. Даже если кажущийся мир предстает предо мной как вместилище зла и несовершенства, я знаю, что это – НЕ ВСЁ. Познать правду о мироздании человеку не дано, эту правду возможно лишь ухватить краешком сознания, задним числом. Мир-в-целом для меня виден как самый дальний план бытия, предельный фон, средоточие вмещающей глубины – то, без чего ближайшие предметы потеряют свою форму…

В ушах – монотонное тиканье часов, жужжание хладагента и приглушенный стеклом шум движущихся автомобилей. Я так привыкла к этим звукам, что не замечаю их. За окном – всё то же и, одновременно, другое небо. Нельзя войти дважды в одно небо. Облака по нему плывут медленно и беззвучно, являя упрек земной суете. Деревья неподвижны и высоки – зеленые стражи природы, устремлены верхушками в небо – стоят и не падают, легко обогнав по вертикали пятиэтажный дом напротив. Готический собор в Кёльне – грандиозное здание, строившееся с 13 по 19 век – имеет высоту сорок шесть метров. Красавица сосна может вырасти в таежном лесу примерно до таких же размеров – без вмешательства человека, за 300 лет! Но не везет деревьям в городе – здесь их рост ограничивается людскими законами. Тополя мы вообще не очень то жалуем: можем спилить из-за докучливого пуха. Пухопад – красиво, но неприятно. В детстве, помню, мне нравилось наступать на островки пуха у бордюров тротуара, поднимая его движением сжатого воздуха. Ногам в открытых сандалиях было приятно ощущать мягкость пушинок. Мальчишки рядом развлекались тем, что поджигали его, и мы вместе наблюдали, как он на глазах исчезает… Рядом – родной дом, балкон, квартира. В квартире нас ждали родители и родители родителей. Весь мир представлялся круглой чашей, в центре которой были мы – дети… Теперь же дети одного двора стали мужчинами и женщинами, живущими в разных городах, которые морщат носы и ворчат, в спешке смахивая с лица назойливых «парашютистов». Вогнутость чаши превратилась в выпуклость земного шара, на котором еще нужно удержаться и не упасть.
Рано или поздно все сомнения проходят, душа успокаивается и сворачивается клубочком, как спящее животное, или, быть может, ссыхается как отцветший бутон. Сглаживаются противоречия между юным духом и вечным мировым бытием, они пожимают друг другу руки и расходятся – каждый в свою сторону. Мир ждет новых юных дерзаний, а замешкавшийся было муравей, поднимает с земли ближайшую соломинку и спешит скорее к во-о-он той предпоследней дырочке в муравейнике. Кажется, будет дождь…