Это очень сильные и огненные слова.
Природу их можно сравнить разве что со стигматами. И что я могу сделать для этого человека? Ведь она бесполезна, как цветок... как птица...

Но, именно цветок и птица поданы нам в Евангелии как наши учителя!

Но нельзя ли совсем кратко указать, чему именно учат лилия и птица, когда учат радости, то есть, каково содержание этих уроков радости; нельзя ли совсем кратко изложить решающие для этих уроков мысли? Да, это не-трудно сделать; ведь в том, в чём лилия и птица столь просты, в том они, ко-нечно, не бездумны. Так что это нетрудно; не будем только забывать, что от-вет уже содержится в том, что само кажется необычайным сокращением: в том, что лилия и птица сами есть то, что они преподают, сами выражают то, учителями чего они являются. Это – отличная от непосредственной и первой оригинальности тем, что лилия и птица в самом строгом смысле из первых рук получают то, что они преподают – приобретённая оригинальность.
И эта приобретённая оригинальность у лилии и птицы, это опять же – простота; ведь когда преподавание просто, оно не так сильно зависит от того, изложение чего потребовало бы обычных и повседневных выражений, или же высокопарных и учёных, – нет, оно просто состоит в том, что учитель сам есть то, что он преподаёт.
И так обстоит дело с лилией и птицей. А учат они – и это, опять же, выражается их жизнью, – кратко говоря, следующему: есть только сегодня, – и на это есть падает бесконечное смысловое ударение, – и не нужно, совершенно не нужно никак заботиться о том, что будет завтра или в любой следующий день.

Это не легкомысленность, якобы свойственная лилии и птице, это радость, которую приносят молчание и послушание. Ведь если ты молчишь в том торжественном безмолвии, какое царит в природе, завтрашний день не существует; и если ты послушен, как послушно творение, то завтрашний день не существует, злосчастный день, изобретение болтливости и непослушания. Но если на почве молчания и послушания завтрашний день не существует, то в молчании и послушании только сегодня есть – а значит, есть та радость, какая есть в лилии и птице.

Что такое радость, или – быть радостным? Быть радостным значит поистине самому быть присутствующим; а это значит быть самим собой поистине присутствующим, это и есть – «сегодня», это и есть – быть сегодня, поистине быть сегодня. И в той мере, в какой ты действительно есть сегодня, в той мере, в какой ты являешься самим собой полностью присутствующим в пребывании сегодня, в той мере злополучный завтрашний день не существует для тебя. Радость это настоящее время, и сюда падает всё смысловое ударение: настоящее время. Поскольку Бог блажен, Он как Вечный говорит: сегодня, Он как Вечный и Бесконечный является Самим Собой присутствующим в пребывании сегодня.

«Но», – скажешь ты, – «лилии и птице, им это легко». Отвечу: никаких «но» ты не имеешь права приводить – но учись у лилии и птицы так быть самим собой, полностью присутствуя в пребывании сегодня, чтобы тебе тоже быть радостью. Но, как сказано, никаких «но»; ведь это серьёзно, ты должен учиться радости у лилии и птицы. И ещё меньше права имеешь ты важничать, как важничаешь, когда, видя, что лилия и птица просты в этом делании, ты – возможно, для того, чтобы почувствовать, что ты – человек, – становишься остроумным, и, рассуждая об одном лишь завтрашнем дне, говоришь: «Лилии и птице, им это легко, для них словно бы и нет никакого завтрашнего дня, который бы их мучил, "но человек, который ведь не только имеет заботу о завтрашнем дне, что он будет есть, но и заботу о дне вчерашнем, о том, что он ел – и всё это бесплатно!"». Нет, никакого остроумия, никаких мешающих учению шалостей! Но научись, хотя бы начни учиться у лилии и птицы. Ведь никто не имеет права всерьёз считать, что то, чему радуются лилия и птица, и всё подобное этому, что всё это ничтожно и не заслуживает радости.

То, что ты появился на свет, что ты есть, что тебе «сегодня» надлежит быть; то, что ты появился на свет, что ты родился человеком; то, что ты можешь видеть, подумай, ты можешь видеть, что ты можешь слышать, что ты можешь обонять, что ты можешь чувствовать вкус, что ты можешь осязать, что солнце светит тебе – и ради тебя, что когда оно устаёт, появляется луна и зажигаются звёзды; что приходит зима, и вся природа меняет наряд, изображает незнакомку – чтобы развеселить тебя; что приходит весна, и птицы прилетают огромными стаями – чтобы порадовать тебя, что пробивается зелень, что лес хорошеет и стоит как невеста – чтобы тебе доставить радость; что наступает осень, что птица улетает, не для того, чтобы набить себе цену, о, нет, но чтобы не наскучить тебе, что лес прячет свой наряд до следующего раза, то есть, чтобы в следующий раз суметь порадовать тебя: и это-то ничтожно и не заслуживает радости!

О, если бы я смел браниться; но из почтительности к лилии и птице я не посмею этого сделать, и потому я, вместо того, чтобы сказать, что нечему здесь радоваться, скажу, что если всё это не заслуживает радости, тогда нет ничего, что заслуживало бы радости! Наша первая встреча началась с разговора о радости. Подумай, была ли ты тогда права? Подумай, что и лилия, и птица – сама радость; а ведь у них, понятное дело, гораздо меньше того, чему можно радоваться, чем у тебя – у тебя, кто также может радоваться лилии и птице. Учись поэтому у лилии, учись у птицы, они – учителя: они суть здесь, они суть сегодня, и они суть радость. Если ты не радуешься, глядя на лилию и птицу, которые ведь – сама радость, если ты не радуешься, глядя на них, и не желаешь от радости учиться у них, тогда с тобой дело обстоит так же, как с ребёнком, о котором учитель говорит: «Дело здесь не в нехватке способностей, к тому же предмет столь лёгок, что о нехватке способностей не может быть и речи; здесь дело, конечно, в чём-то другом, возможно, всего лишь в подавленном настроении, к которому нельзя относиться сразу слишком строго и обходиться с ним как с нежеланием или даже упрямством».

Итак, птица и лилия – учителя радости. И всё же есть у лилии и птицы забота и тягота, как и у всей природы есть забота и тягота: разве не стенает вся тварь от тления, которому подпала не по своей воле? Всё подвержено тлению! Звезда, как бы прочно ни держалась она на небе, да, и та, что дер-жится прочнее всех, должна сойти с места и упасть, та, что никогда не сходит со своего места, должна сойти с него и свалиться в бездну; и весь этот мир со всем, что в нём есть, – мир, который должен смениться, как меняют одежду, когда она обветшает, – добыча тления! И лилия, даже если она избежит судьбы быть сразу брошенной в печь, всё же должна будет увянуть, прежде вкусив понемногу и того, и другого. И птице, даже если ей будет позволено умереть в старости, всё же придётся когда-то умереть, разлучиться с тем, что она любит, прежде вкусив понемногу и того, и другого. О, всё на свете тленно, и всё рано или поздно становится тем, что оно есть – добычей тления. Тление, тление, это вздох – ведь быть подверженным тлению значит быть подверженным тому, о чём вздыхают: заточению, оковам, заключению в темницу; и вздох говорит: тление, тление!

И всё же лилия и птица абсолютно радостны; и здесь ты поистине ви-дишь, сколь право Евангелие, когда оно говорит: ты должен учиться радости у лилии и птицы. Ты не можешь и мечтать о лучшем учителе, чем тот, кто не-ся бесконечно глубокую тяготу и заботу, всё же абсолютно рад и – сама ра-дость. Как же лилии и птице удаётся то, что выглядит почти как чудо: в глу-бочайшей тяготе и заботе быть абсолютно радостными; когда ожидает столь ужасное завтра, быть здесь, то есть, быть абсолютно радостными сегодня – как им это удаётся? Они поступают здесь бесхитростно и просто – так лилия и птица ведут себя всегда – и устраняют это завтра, как если бы его не существовало. Есть одно слово апостола Петра, который вместил лилию и птицу в своё сердце, будучи прост как они, – слово, которое лилия и птица принимают совершенно буквально, – ах, и именно то, что они принимают его совершенно буквально, как раз и помогает им. В этом слове заключена огромная сила, если принять его совершенно буквально; когда же его не принимают в буквальном смысле следуя буквам, то оно в большей или меньшей мере теряет силу, становясь в конце концов ничего не значащей манерой речи; но чтобы принять это слово совершенно буквально, нужна абсолютная простота. «Бросьте все ваши заботы на Бога». Смотри, лилия и птица всегда в совершенстве делают это. С помощью совершенного молчания и совершенного послушания они бросают – да, как самая сильная метательная машина бросает нечто прочь от себя, и с такой же страстью, с какой человек бросает прочь от себя самое для себя отвратительное – все свои заботы прочь от себя; и бросают их – с той же меткостью, с какой бьёт самое меткое огнестрельное орудие, и той же верой и уверенностью, с какой только самый искусный стрелок попадает в цель – на Бога. И в то же «теперь» – и это самое «теперь» есть начиная с первого мгновения, есть сегодня, есть одновременно с этим первым мгновением то, что есть здесь – в то же «теперь» они оказываются абсолютно радостны. Удивительная ловкость! Суметь схватить сразу все свои заботы, и затем суметь столь ловко бросить их прочь от себя, и столь точно попасть в цель! И всё же лилия и птица проделывают это, и потому в то же «теперь» они оказываются абсолютно радостны. И ведь всё это совершенно в порядке вещей: поскольку Бог Всемогущ, Ему бесконечно легко нести весь мир и все заботы мира – вместе с заботами лилии и птицы. Какая неописуемая радость! А именно, радость о Боге Всемогущем.

Так учись же у лилии и птицы, учись этой ловкости абсолютного. Поистине, это удивительный фокус; но это как раз должно побудить тебя уделить лилии и птице тем большее внимание. Это удивительный фокус, и, как и «фокус кротости», он содержит в себе противоречие, или – это фокус, который разрешает противоречие. Слово «бросить» заставляет думать о применении силы, как если бы следовало собрать все свои силы и с громадным напряжением сил – могущественно бросить прочь от себя все свои заботы; но однако, однако «могущество» это именно то, что здесь не следует употреблять. То, что здесь следует и совершенно необходимо употребить – это «уступчивость»; и при этом нужно бросить прочь от себя все свои заботы! И нужно бросить «все» заботы прочь от себя; если же бросишь не все заботы, так что останутся многие, некоторые, немногие из них, то не будешь и радостен, или, по крайней мере, абсолютно радостен. И если не бросишь их только на Бога, но бросишь куда-то ещё, то не будешь вполне избавлен от них: они так или иначе вернутся к тебе, чаще всего в виде забот ещё более сильных и горьких. Ведь бросить заботы прочь от себя – но не на Бога, это «развлечение». А развлечение – это сомнительное и двусмысленное средство от забот. Напротив, полностью бросить все заботы – на Бога, это «сосредоточение», и притом – да, какой удивительный фокус с противоречием! – сосредоточение, при котором ты целиком и полностью расстаёшься со всеми своими заботами.

Учись же у лилии и птицы. Брось все свои заботы на Бога! Но радость ты не должен бросать от себя прочь, напротив, ты должен со всею мощью всеми своими жизненными силами удерживать её. Если ты будешь это делать, легко сообразить, что ты всегда удержишь какую-нибудь радость; ведь если ты отбросил все свои заботы, тебя уже ничто не удерживает от того, что тебе в радость. Но этого лишь отчасти достаточно. Так что учись и дальше у лилии и птицы. Брось все свои заботы на Бога – полностью, всецело; поступи как лилия и птица: так ты станешь абсолютно радостным как лилия и птица. Вот в чём состоит абсолютная радость: преклоняться пред всемогуществом, с которым Всемогущий Бог несёт все твои заботы как ничто. И вот ещё в чём состоит абсолютная радость (что и добавляет затем апостол Пётр): преклоняясь, дерзать верить, «что Бог печётся о тебе» . Абсолютная радость это именно радость о Боге, о Том, Кому и в Ком ты всегда, абсолютно всегда, можешь радоваться. Если в этом отношении ты оказался не абсолютно рад, тогда ты непременно допустил какую-то ошибку – ошибку, состоящую в твоей неловкости бросить все заботы на Него, в твоём нежелании это сделать, в твоей самоуверенности, в твоём своеволии, короче во всём, в чём ты не таков как лилия и птица. Есть лишь одна забота, относительно которой лилия и птица не могут быть учителями и о которой поэтому лучше поговорить не здесь: это печаль о грехах. В отношении же всякой другой заботы верно, что если ты не пребываешь в абсолютной радости – а это твой долг, – значит ты не хочешь учиться у лилии и птицы в совершенном молчании и послушании быть абсолютно радостным о Боге.

И ещё одно. Быть может, ты скажешь с «поэтом»: «Да, если бы можно было поселиться и жить рядом с птицей, сокрывшись в лесном уединении, где птица с птицей составляют пару, но где во всяком случае нет общества; или если бы можно было поселиться рядом с лилией в мирной тишине поля, где каждая лилия заботится сама о себе и где нет общества: тогда легко было бы бросить все свои заботы на Бога и быть, или стать, абсолютно радостным. Ведь несчастьем является «общество» и только общество: несчастье в том, что человек – единственно существо, терзающее себя и других злосчастным воображением об обществе и об общественном счастье; и это несчастье рас-тёт еще быстрее, чем общество, растёт на погибель и общества и человека». Между тем, ты не должен так говорить; нет, внимательнее рассмотри этот предмет и со стыдом признай, что несмотря на все заботы есть и несказанная радость любви, с которой птицы, он и она, составляют пару, и есть, несмотря на заботы, та самодовлеющая радость одинокого состояния, с которой лилия стоит одна: признай, что именно эта радость причина того, что общество не мешает им; ведь общество всё же есть и там, у лилии и птицы. Рассмотри это ещё внимательнее и признай со стыдом, что на самом деле именно совершенное молчание и совершенное послушание, с которым лилия и птица всегда радуются о Боге – что именно они причина того, что лилия и птица так же радостны, и так же абсолютно радостны и в одиночестве, и в обществе. Так учись же у лилии и птицы.

И если бы ты сумел научиться быть совсем как лилия и птица, ах, и если бы я сумел научиться этому, тогда и в тебе, и во мне истинной была бы молитва, последняя молитва в молитве Господней, когда та (как образец для всякой истинной молитвы, которая ведь творится радостно, и ещё радостнее, и абсолютно радостно), не имея больше просьб и желаний, абсолютно радост-но завершается восхвалением и преклонением, – молитва: «Твое есть Царст-во, и сила, и слава». Да, Его есть Царство; и потому тебе следует прийти в совершенное молчание, чтобы не позволять себе отвлекаться на то, что ты здесь, но с абсолютной торжественностью молчания выражать, что Царство – Его. И Его – сила; и потому тебе следует быть совершенно послушным и в совершенном послушании со всем смиряться, ведь Его – сила. И Его – слава; и потому тебе следует во всём, что ты делаешь, и во всём, что претерпеваешь, ещё непреложно делать одно: воздавать Ему славу, ведь слава – Его.
О, абсолютная радость: Его есть Царство, и сила, и слава – во веки. «Во веки» значит в тот день, день вечности, который никогда не закончится. Только держись абсолютно твёрдо того, что Его есть Царство, и сила, и слава, и тогда для тебя вот сегодня тот день, который никогда не закончится, сегодня день, когда ты вечно можешь, присутствуя, быть самим собой. Пусть и небеса рухнут, и звёзды изменят место, и будет перевёрнуто всё, пусть и птица умрёт, и лилия увянет: твоя радость в преклонении, и ты в своей радости переживешь, и уже сегодня, любое крушение. Подумай, насколько это касается тебя, если и не как человека, то все же как христианина, ведь по-христиански и сама опасность смерти для тебя столь мало значит, что говорится: «уже сегодня ты в раю», – и значит переход от временного к вечному – что может быть дальше одно от другого! – столь скор, и даже если бы не должно было всё совершенно погибнуть, всё же столь скор, что ты уже сегодня в раю, покуда, конечно, ты по-христиански пребываешь в Боге. Ведь если ты пребываешь в Боге, то живёшь ли ты или умираешь, происходит ли нечто по-твоему или же нет, пока ты живёшь; умрёшь ли ты сегодня, или только в семьдесят лет, и постигнет ли тебя смерть в пучине моря, в самых глубоких водах, или же ты погибнешь на воздухе: ты пришёл сюда не без Бога, ты пребываешь, пребываешь самим собой присутствующим в Боге, и потому в день твоей смерти уже сегодня – в раю. Птица и лилия живут лишь один день, притом очень короткий день, и всё же радуются, потому что они, как мы пытались разъяснить, поистине суть сегодня, пребывают самими собой, присутствуя в этом сегодня. А ты, кому отпущен самый длинный день: жить сегодня – и уже сегодня быть в раю, разве не должен ты быть абсолютно радостным – ты, для кого это просто прямая обязанность, – ведь ты можешь далеко-далеко превзойти птицу в радости, в чём ты убеждаешься всякий раз, когда молишься этой молитвой, и что ты приближаешь для себя всякий раз, когда искренне молишься этой молитвой:

«Твое есть Царство и сила и слава – во веки. Аминь».

Ответ на комментарий # Аноним, ..
Да, есть татуировки (да простите Вы мне мои случайные чтения - о символическом смысле татуирования прочла у Д. Брауна в "Утраченном символе"..), а есть стигматы...
(Неужели Вы знаете меня с разных сторон? Тема стигматов недавно обрела для меня особое значение.. )