А небо было, как темно - красный бархат с золотистыми прожилками - нитками, чуть присыпанный звездной пылью. И с него, отсвечивая закатом, сыпался крупный снег - белое на алом. Далекие лиловые облака слились с горизонтом - и поэтому казалось, что шпалы поездов уходят прямо в вечернее небо. За полуоткрытым окном звонко свистел ветер, соревнуясь с поездом в скорости. Стук колес совпадал с ритмом сердца - бешеным, быстрым. Удар в удар.
В вагоне было тепло - надышали немногочисленные пассажиры. Казалось, что тишина, царившая внутри, объединила всех, сблизила, насколько это возможно для случайных попутчиков. Сладковатый дым чужих сигарет оплетает стены сизой паутинкой, стелется по полу. Последний луч заходящего солнца ярким пятном скользит по смутным людским фигурам, и, на прощанье мигнув желтым глазом, исчезает далеко за шпалами.
За мутным стеклом менялся пейзаж за пейзажем. Когда небесные краски сгустились, стало казаться, что на город уронили футы багрово-фиалкового бархата, усыпанного бляшками стразов. Тонкие ножки фонарей были похожи на стебли цветков с одним, пламенно-рыжим лепестком. Снег, накрывший все меховой шапкой, сиял неверным серебристым светом, стальными бликами на лезвии клинка. Даже городской смог стал похож на клочковатый темный туман, и поэтому виделось, что далекие машины наступают колесами на смоляные облака. Все смазалось, будто плохо сделанная фотография. Город медленно пропадал в этой дымке - и только лимонные, цвета леденцов, окна сияли, как мириады светлячков.
"Поезд "Москва-Сумерки" прибывает на Ночной Путь. Просьба отойти от края платформы..."