[337x250]из книги Пилар Урбано "КОРОЛЕВА СОФИЯ" , продолжение

24 апреля 1996 г. Жду королеву в приемной, просматриваю свои записи и обнаруживаю в них немало характеристик великих мира сего, с которыми приходилось встречаться королю и королеве.

Вот, например, о румынском диктаторе Николае Чаушеску: “Мне трудно о ком-либо сказать: чудовище. Тем не менее именно таким мне показался этот господин Чаушеску. И к тому же грубиян. Он был нашим гостем. Мы разместили его во дворце Аранхуэс. Принимали со всеми почестями. Готовили изысканные блюда — он не притронулся ни к одному из них. И происходило это в нашем присутствии. Он ничего не ел! Боялся, что его отравят? И так же вели себя его жена и дочь”.

“У короля Хасана II свои причуды. Он путешествует со своим поваром, у которого в запасе есть все: овощи, мясо, специи... Однажды мы его пригласили, и он приехал с сопровождающими и огромными ящиками, набитыми продуктами. Я ему сказала: "Хасан, зачем ты везешь столько еды, если будешь в моем доме?" И он тут же ответил: "Но ведь у тебя все овощи из Эль Пардо!" И в этих словах не было ничего оскорбительного. Просто все должно быть по его вкусу. Ну и, конечно, что-то он не может есть и пить, потому что его религия запрещает это...”

О Ясире Арафате: “Они были у нас здесь на завтраке вместе с Ицхаком Рабином. Арафат очень экспрессивен, быстро на все реагирует... А Рабин — интроверт, но чем больше с ним общаешься, тем больше видишь в нем человека, способного на глубокие чувства”.

Михаилу Горбачеву королева дает удивительную характеристику: “Мне он показался настоящим демократом. Он выглядел очень уверенным в себе. Но если на Западе перестройка казалась делом желанным, в нее верили, то в России Горбачев производил шокирующее впечатление. Подозрительным представлялась уже его молодость, его чувство юмора, его талант открытости, его семейная жизнь... Одним словом, подозрительна была его нормальность. Потому что это была западная нормальность. Истеблишмент в СССР не мог этого понять. Когда в СССР произошел государственный переворот, король пригласил его к нам на отдых и он приехал на Канары... Через полтора года, в декабре 1993-го, мы встретились с ним в Ганновере, оказались за одним столом на праздновании 25-летия Римского клуба. Он очень долго благодарил нас за то, что мы поддержали его и его семью во время переворота”.

“Джон Кеннеди принимал нас в Белом доме, когда мы еще были "частными лицами", во время нашего свадебного путешествия. Это был совершенно особый тип личности и политика, не похожий на других. Обладал особой харизмой, совершенно новой и для Америки, и для мира. Он нам очень понравился. Мы все были молодые и сразу нашли общий язык. Он тут же пригласил нас к себе домой...”

“Рональд Рейган, прежде чем стал президентом, был актером кино и таковым и оставался. Мы провели с ним и его женой Нэнси много времени. Рейган мало говорил о политике, а больше о Голливуде. Он все время отвлекался и рассказывал довольно забавные истории из своей актерской жизни”.

“С Джорджем Бушем мы познакомились в Хьюстоне еще до того, как он стал президентом. Потом он приехал в Мадрид в 1991 году, когда у нас проходила мирная конференция по Ближнему Востоку. У него с моим мужем сложились хорошие отношения. Буш потом заявил, что король Испании стал "катализатором" в установлении отношений с Горбачевым”.

“С Биллом Клинтоном я познакомилась в 1991 году, он был тогда губернатором Арканзаса, на трехдневном Бильдербергском форуме, международной встрече важных персон. Свое название она получила от гостиницы "Бильдерберг" в Амстердаме, где в 1954 году по инициативе Бернарда, принца Нидерландов, состоялась первая встреча. Идея ее состояла в том, чтобы в обстановке все еще сохранявшихся после Второй мировой войны напряженности и недоверия содействовать сближению государственных деятелей, политиков, финансистов, мыслителей, ученых, издателей, лидеров профсоюзов в целях укрепления атлантического содружества. Встреча проводится ежегодно, продолжается три дня. Обсуждаемые темы и сами дискуссии — строго конфиденциальны: о них не дается никакой информации и не сообщается в печати (отсюда, без сомнения, и возникают все подозрения насчет ее "секретности" и исключительной элитарности). В 1989 году очередная встреча проходила на испанском острове Ла Тоха. Тогда Форум открывал король Хуан Карлос”.

О Хилари Клинтон королева говорит с большим уважением: “Это очень отважная женщина, замечательный человек. Ее действительно волнуют социальные проблемы и организация помощи нуждающимся. Она мне нравится... Я чувствую себя очень хорошо в ее обществе. Она вовсе не типичная супруга. Она сама известный адвокат, личность, но я не думаю, что она так амбициозна, как о ней пишут в газетах, и полагаю, что ее задевает эта несправедливая критика в ее адрес. Сегодня журналисты... столько себе позволяют. Я совершенно не верю в то, что она пользуется положением супруга в собственных интересах”.

Впервые я вижу, чтобы королева так пылко защищала кого-то... А потом, как бы сама удивившись своей напористости, несколько охладила себя: “Ну, я так считаю. Клинтоны — это как раз те люди, которых, увидев однажды, долго помнишь. И они помнят тебя. Что-то важное остается... слова, улыбка, обаяние личности...”
“С Жискаром мы имели дело еще в его бытность министром финансов: элегантный человек, тонкий, но без особого чувства юмора, хотя и очень обаятельный. Елисейский дворец меняет президентов, делает их более жесткими. Власть вообще меняет людей, они становятся бесчувственными и высокомерными...”

“С Франсуа Миттераном можно было и шутить и говорить серьезно, смеяться и обсуждать интересные проблемы. Миттеран всегда казался мне человеком более раскованным и естественным. Он прекрасно разбирался в европейских реалиях: французских, немецких, датских, австрийских. Гораздо лучше, чем я. Он показывал мне картины в столовой Елисейского дворца и подробнейшим образом рассказывал о них. Он знал о нашей королевской семье больше, чем мы сами, с похвалой отзывался о деятельности короля Испании, о переходе нашей страны от диктатуры к демократии без насилия и без отторжения кого-либо. Он говорил, что уже за одно это король войдет в историю”.

И, конечно же, о Франко.
“После объявления принца наследником супруги Франко пригласили нас провести четыре-пять дней в их резиденции в Пасо-де-Мейрас. В первый раз мы должны были жить с ними в одном доме. До этого были лишь протокольные встречи во дворце Эль Пардо. Я сказала принцу: "Теперь у нас будет возможность в более интимной обстановке послушать Франко, узнать его мнение по вопросам национальной и международной политики, возможно, он объяснит нам, что он думает о настоящем, будущем... Это будет очень важный опыт". Но Франко молчал и во время обеда, и во время ужина. Говорили его внуки, дочь, зять, донья Кармен, говорили мы... а он наблюдал, думал, ел и не проронил ни полслова. Мы думали: "Ну, попозже, за чашкой кофе он заговорит". Но не тут-то было! Мы располагались перед телевизором и в полном молчании слушали телевизионного ведущего. А потом он отправлялся работать, или немного отдохнуть, или заняться спортом, и больше мы его уже не видели. Франко был очень замкнутым человеком и молчаливым, застегнутым на все пуговицы.
— Недоступный? Величественный? Таинственный?
— Нет. Недоступный, величественный — нет. Это был невысокий старичок, простоватый. Таинственный? Тоже нет. Скорее, совершенно ясный, понятный. Все, что он говорил, было просто, элементарно. Это мог бы сказать кто угодно. Но как только он открывал рот и что-нибудь произносил, все начинали интерпретировать его слова и разъяснять, что он хотел сказать. Начинали ходить кругами”.

Прошу королеву рассказать, как здесь, в этом доме, пережили путч 23 февраля 1974 года.
Королева сразу сосредоточивается и без всякого вступления, без хождения вокруг да около, приступает к делу.
“Двадцать третьего февраля в шесть двадцать вечера полковник Техеро вошел в парламент. Король находился у себя в кабинете, а я читала в своей комнате. Вошла горничная и сказала мне: "Сеньора, я слышала, что в парламенте стреляют". Я тут же позвонила мужу. Он уже знал о случившемся. Я сказала, что очень обеспокоена. Сообщила моей сестре Ирине, которая в это время плавала в бассейне. Мы немедленно собрались здесь. Ирина, дети и я... Сначала все спустились в кабинет короля, но потом перешли в салон, чтобы не мешать ему. Следили за происходящим по радио и телевидению. Король все время оставался в своем кабинете, разговаривал с разными людьми по телефону. Это была ночь бесконечных телефонных разговоров.
Сабино (помощник короля) тоже работал в своем кабинете. Время от времени мы приносили королю и Сабино кофе, бутерброды... Приехали мои невестки Пилар и Маргарита. Собралась вся наша семья и близкие нам люди, друзья мужа...

Король, как только узнал, что не пролилась кровь, сразу успокоился. В трудные минуты он становится удивительно хладнокровен и спокоен. Я все время видела его уверенно говорящим по телефону. Это несколько походило на то, как бывает в море на корабле: кто-то должен рассчитать движение и выровнять корабль, чтобы овладеть ситуацией.

Мы видели по телевизору в прямой трансляции все, что происходило: как Техеро стоял перед полуамфитеатром кортесов, как вел себя Суарес...
— Ваше величество, говорят, что, как только капитан Муньекас объявил депутатам, что пришел "час власти, военной, разумеется", вы произнесли знаменитую фразу: "За этим стоит Армада!"1
— Это не так. Я бы хотела рассказать, как было на самом деле. Я этих слов не говорила и тогда даже не думала, что за заговорщиками стоял Армада. Правда, неожиданный звонок Альфонсо Армады, который предложил королю встретиться, чтобы рассказать о случившемся, меня удивил. Но в тот вечер было столько непонятного... Армаду я воспринимала как вояку, которому всегда очень нравилось командовать. Но я тогда не могла даже подумать, что он был замешан в политическом заговоре. И кроме того, мне даже не пришло в голову связать Армаду с Техеро.
— Но даже если вы не произнесли эту фразу, с какого-то момента и король, и королева не доверяли Альфонсо Армаде...
— Когда генерал Хусте, который находился во дворце Эль Пардо, позвонил, уже после того, что учинил Техеро в парламенте, и спросил Сабино, не находится ли у нас Армада, мне это показалось странным. Почему они ищут его у нас? Меня это очень насторожило. Но я ничего не сказала королю. Король действовал, и у него было достаточно информации. Было бы странно, если бы я пришла и сказала ему: "Послушай, Хуанито, мне это кажется подозрительным". В действительности было другое: на следующий день, когда король и Сабино объяснили мне, почему Армада хотел прибыть во дворец, я подумала: "А ведь Армада мог оказаться здесь, и в этом не было бы ничего странного. Он мог просто прийти к нам на чашечку кофе, а почему бы и нет, мы ему доверяли". Но если бы путчисты обнаружили — а они на это надеялись, — что Армада у нас, это был бы знак того, что король поддержал переворот. Вот это было бы действительно опасно, а мы этого даже не подозревали.
— А вы не чувствовали себя здесь “осажденными”? Многих тогда удивило, что у короля не отключили телефонную связь и что сюда не послали дивизию Брунете, чтобы захватить дворец и принудить короля. Как это объяснить?
— Ясно — как! Военные заговорщики были уверены, что король с ними, что он поддержит переворот. Им даже не пришло в голову перерезать телефон и изолировать короля, отключить телевизионную трансляцию. Но положение резко изменилось для всех нас после того, как король выступил по телевидению против переворота. И вот когда все испанцы уже вздохнули свободно и пошли спокойно спать, мы оказались в опасности.
— А как удалось телевизионным журналистам попасть в Сарсуэлу и записать речь короля для телевидения?
— Мондехар послал капитану из путчистов, захвативших телевидение, записку с предложением прислать группу для записи выступления короля. Он, по-видимому, сказал этому офицеру нечто успокаивающее, поскольку его предложение не встретило никаких препятствий. Приехали они уже очень поздно, после двенадцати ночи. Когда король говорил, меня в кабинете не было.

Я увидела его выступление уже потом, вместе со всеми, в трансляции. И мне оно понравилось: мне показалось, что он говорил очень ясно, уверенно и энергично. Выступление короля по телевидению было очень важным, — продолжает свой рассказ королева, — но к этому часу король уже владел ситуацией. Он предотвратил переворот путем длительных переговоров то с одним, то с другим... со всеми! И все это он сделал по телефону. Я бы сказала, что король подавил путч по телефону и благодаря тому авторитету, который он имел у военных.

Короля никогда не беспокоили военные. Это были его друзья, товарищи, люди, которых он хорошо знал по академии, с которыми он отдыхал. Те, кто часто приходили в наш дворец и пользовались нашим полным доверием. Король не ожидал выступления. Это была какая-то чудовищная неожиданность. Вот так и в Греции путч полковников был полной неожиданностью для моего брата короля Константина... Но двадцать третьего февраля я вдруг поняла так ясно, как никогда в жизни, что король — совсем один. И он должен сам принять решение. Моему брату Константину сразу обрезали всю связь и, как говорится, зажали его между стеной и шпагой.

Мой муж, напротив, имел возможность выбора. У него была и определенная свобода действий. Он мог выбирать! И он предпочел остаться верным Конституции, он хотел, чтобы победила демократия. Но при этом король стремился подавить путч так, чтобы не допустить выступления одной части армии против другой”.
Чего, возможно, не знает королева, так это того, что в самый напряженный момент военных беспорядков ее имя было своего рода талисманом. Мне об этом рассказал позже, уже спустя много лет, генерал Хосе Хусте, который в дни путча командовал бронетанковой дивизией Брунете. Если бы эта дивизия поддержала выступление Техеро, путчисты могли бы рассчитывать на успех.

Хусте в те дни оказался в трудной ситуации: в его отсутствие и за его спиной командиры подразделений дивизии получили приказ о мобилизации. Его лишь информировали о том, что “23 февраля в 6 часов вечера в парламенте произойдет важное событие общенационального значения... и король и королева поддержат эти действия”.

Генерал заподозрил обман, и мысль его была проста: “Поддержка королевой путчистов — невозможна!” В одно мгновение он вдруг совершенно отчетливо вспомнил, как в 1967 году, будучи военным советником испанского посольства в Риме, он встречал в аэропорту принцессу Софию, возвращавшуюся из Афин в Мадрид. Он увидел ее такой расстроенной и подавленной только что происшедшим переворотом полковников, какой не видел потом никогда. И теперь он вдруг подумал, что королева ни при каких обстоятельствах не могла бы оказаться на стороне путчистов.

Взвесив факты, командующий бронетанковой дивизией позвонил Сабино Фернандесу Кампо (помощнику короля), который опроверг информацию о пребывании Армады во дворце Сарсуэла. И таким образом бронетанковые войска остались в казармах, а за этим последовал и провал всей операции “Диана”, целью которой было взятие Мадрида.

10 июля 1996 года. Поднимаюсь по привычной дороге. Вот последний крутой подъем — и я в Сарсуэле.
Уже много времени я провела здесь, и теперь все стало для меня наполняться смыслом, я знаю, как писать книгу. Сегодня я решила во что бы то ни стало узнать, что думает королева о самой себе.

Сразу перехожу к этой теме:
— Мне не нравится, что биография королевы выглядит как отзвук жизни короля.

— Моя жизнь и есть жизнь короля. И другой жизни нет. Начиная с какого-то момента жизнь испанского принца стала моей жизнью. А теперь — это жизнь короля. Мой статус — супруга короля. Все важное в моей жизни и интерес ко мне людей определяются тем, что я принадлежу к Короне, к испанской королевской семье. Вместе с королем Испании я служу интересам испанского народа. София сама по себе? Сама по себе я — греческая принцесса. И все.

— Как-то вы, ваше величество, сказали мне, что вам надо подумать, чтобы определить, что такое королева. Вот я снова спрашиваю об этом.

— Королева — понятие очень емкое. В каждой семье, где женщина является главой и сердцем семьи и понимает, что ее миссия состоит в том, чтобы хранить очаг, она — королева дома. Самое важное назначение каждого мужчины и каждой женщины — служить другим людям. Король — тоже человек, который служит другим. Служить другим и есть высший смысл и красота, лучшая форма царствования — быть в распоряжении других людей. Я как королева не могу делать только то, что мне хочется, я должна делать то, чего от меня ждут. И каждый день, каждый час моей жизни нацелен на служение интересам страны. Я еду туда, где должна быть, чтобы помочь людям. Это делает каждая женщина в своем доме, каждая женщина, которая возглавляет семью: она не думает о себе, она думает о своих близких. В этом смысле, когда я говорю о королеве как о матери семейства, — это меньше всего можно определить как профессию.

— Но королева — это прежде всего статус?

—Супруга короля — вот, пожалуй, мой персональный статус. Жена президента республики, как бы активно она ни вела себя и как бы ни была популярна, не составляет части государства. Я же — да, составляю. Король и королева, мы вместе образуем Корону. А Корона — это государственный институт наряду с правительством, парламентом, юридической властью, автономиями. Все вместе мы составляем государство.

— Некоторые испанцы говорят: “Я — монархист из-за королевы”. Что вы думаете об этом, ваше величество?

— Это опасно. Надо быть сторонником монархии, так же как государственного федерализма, прав автономий, потому что это записано в нашей Конституции. Конечно, аргумент “так записано в Конституции” звучит не так вдохновенно или сентиментально, скорее холодно и юридически строго. Монархия есть форма нашего государства, и, поддерживая ее, испанцы соблюдают собственную Конституцию.

Ответ безукоризнен. Но в моем вопросе содержался намек на то, что некоторые испанцы питают большую симпатию к королеве, чем к королю. И я теперь уже по-другому ставлю тот же вопрос:
— Настаиваю на том, что многие испанцы думают и говорят, что, когда они видят вас, в них укрепляется чувство уверенности и спокойствия.
— Хорошо... Ну ведь всегда спокойнее, когда видишь мать семейства в доме, на своем месте... Но, право, я не знаю, что особенного я тут делаю! Я не делаю ничего особенного!

Спустя месяц после этой нашей беседы, 21 августа 1996 года меня принимает король Греции Константин в небольшой резиденции испанских королей Маривент на Пальма де Майорка. Здесь он с королевой Анной Марией и детьми обычно проводит летом несколько недель.

Долгая, неспешная, интересная беседа. Много говорим о демократии, о конституционной монархии, Европейском союзе и Греции. Но король знает, что я приехала, чтобы поговорить о его сестре.

— В какие ценности верит королева? Каковы ее моральные принципы?

“Она — женщина очень твердых религиозных убеждений. Вера в Бога определяет всю ее жизнь, мораль и мировоззрение. Кроме того, и одновременно сущностным началом для нее является семья: муж и дети. Семья — на первом месте. Она собирает нас всех, вы, наверное, это уже заметили. И еще, вся ее жизнь подчинена главному принципу, которому она остается верной всегда: служить испанцам, быть королевой Испании. Это три важнейших составных ее жизни, деятельности. Она никогда не забывает об этом. И никогда не отступает.

Теперь о другом. Корона — это всегда работа в команде. Я знаю, какую тяжесть, какое одиночество ощущаешь там, наверху. И я могу по достоинству оценить, какое это счастье — иметь рядом такую женщину, как королева Испании. Правда состоит в том, что король Хуан Карлос, исполняя свою отнюдь не легкую роль, всегда может опереться на королеву. Я бы даже сказал, что их сотрудничество — вдохновенное и полное энтузиазма. Не так просто исполнять обязанности короля. Настаиваю на том, что Корона — это всегда работа в команде. И если хоть один участник команды хромает, страдают все. А если все работают сообща, королевский институт укрепляется. Растет его престиж. Я полагаю, что пример Испании — тот самый случай. К счастью, у Хуана Карлоса есть дети, есть жена, и все они работают вместе, с завидной преданностью друг другу, каждый вносит свой вклад в общее дело в меру своего таланта”.

В беседу вступает кузина и подруга королевы Татьяна Радзивилл:

“Она всегда остается самой собой — дома, на улице, в семье и на публике. Она всегда естественна. Никогда не притворяется. Никогда не ведет двойную игру. Не умеет скрывать своих чувств. Все она делает естественно, никогда не играет роль.

Будучи от природы застенчивой, она тем не менее получает огромное удовольствие от общения с людьми, особенно на улице, разговаривая с теми, кого видит в первый раз и наверняка никогда больше не увидит. Такое случалось не раз во многих городах — в Праге и в столице Боливии Ла-Пасе, в Севилье и в Париже, в Риме и здесь, на Пальма де Майорка... Это удивительно! У нее сразу устанавливается контакт с людьми. Однажды мы с ней стояли в очереди в кафе, перед нами была одна английская дама. Она несколько раз оглядывалась на королеву. На ее лице можно было прочитать: "Да, очень похожа, но не может быть, чтобы это была она".

Наконец эта дама повернулась еще раз, пристально посмотрела и спросила: "Извините, вы не королева София, супруга короля Испании Хуана Карлоса?.." И совершенно естественно между английской дамой и Софией завязалась непринужденная беседа. Она умеет найти общий язык с самыми разными людьми. И делает это не в поисках популярности и не для того, чтобы получить новую информацию: нет, ей просто интересны сами люди.
Как-то в Праге мы шли по Карлову мосту, а чуть в отдалении шла охрана. Вдруг какой-то турист подбегает к королеве: "Наташа, послушай, во сколько отходит автобус?" Этому человеку показалось очень знакомым ее лицо, он спутал ее с переводчицей Наташей. София расхохоталась. А когда этому бедолаге объяснили, кто эта сеньора, он покраснел как рак.

Был еще забавный случай, тоже в Праге. Мы ехали на машине в аэропорт. На переднем сиденье — охранник службы безопасности чешского правительства. В какой-то момент он повернулся и сказал королеве: "До того, как стать работником службы безопасности, я был врачом-психиатром. А чтобы получить это место, я должен был обучиться карате". А королева вполне естественно и спокойно ответила ему: "Я тоже раньше работала нянечкой в детской больнице и потом тоже несколько лет изучала приемы карате". Дело в том, что королева действительно получила "зеленый пояс".

7 октября 1996 года. И вот наша последняя встреча. Глубокая осень. Время поздних рассветов и грустных раздумий. Виноградные гроздья облаков и сжавшиеся горы. Сегодня я не уйду, пока королева не скажет мне, где можно поставить точку в истории любви. Королева широко раскрывает глаза. Тем не менее я знаю, что она ждала этого вопроса, вопроса “женщины к женщине”.

Я машинально протягиваю руку к моей записной книжке, хотя не намерена ничего писать. Это от смущения. А если она скажет мне “нет”? Молчание. Восемь, девять, десять, одиннадцать секунд молчания.
— Любовь? Любовь — это живое чувство. Она рождается, растет, меняется. Становится более зрелой. В общем, любовь сама меняется с течением времени.
У меня мелькает мысль: “Она мне ничего нового не скажет”. Но королева смотрит прямо в глаза...
— Думаю, что со всеми происходит одно и то же. Моя любовь, наша любовь переросла в дружбу. В очень крепкую дружбу. И я... я его подруга. Мы вместе идем по нашему пути... И путь этот не имеет конца.
Мы уже столько вместе прожили... У нас дети. Мы никогда не остаемся одни. Вокруг нас всегда много молодежи: дети, племянники, друзья наших детей, дети наших друзей... Меня радует, мне придает силы то, что наш дом всегда полон молодым весельем. Это прекрасно: молодежь поднимает дух, заставляет двигаться, не позволяет нам стареть. Но иногда я предпочитаю остаться одна, подзарядить свои батарейки. Читаю, слушаю музыку, размышляю...
— Когда проходят годы, любовь увядает, давит рутина жизни, он и она уже слишком хорошо знают друг друга... Как сохранить любовь?
— Молчание убивает любовь. Не знаю, как ведут себя другие супружеские пары: мы просто много говорим друг с другом. Говорить — это очень важно. Даже если один дуется, надо говорить друг с другом. Молчание, отсутствие диалога — вот что разрушает браки. Когда человек может высказаться, снимаются недомолвки, сомнения, подозрения, возникает понимание.

Мы ведь очень разные. У нас разные вкусы и привязанности. Ему нравятся радиотелефоны, мотоциклы, скорость... Мне по душе музыка, искусство. Когда есть время, седлаю коня, но не для того, чтобы скакать сумасшедшим галопом, как это делает моя дочь Елена. Я предпочитаю тихие прогулки. Моему мужу, напротив, нравится вести корабль или пилотировать самолет. Я предпочитаю, чтобы меня везли: устраиваюсь где-нибудь на корме и созерцаю море, горизонт, наслаждаюсь легкими брызгами волн. Как королева! — смеется София. — Но оба мы обожаем море и парус. И если можем, отправляемся вдвоем на яхте.

Мы очень разные. Правда! Он экстраверт. Я скрытна. Он смел и отважен. Я боязлива. Он всегда первый, я на втором плане. У него удивительно развито чувство интуиции, я предпочитаю логику: потихоньку, со ступеньки на ступеньку. Он сразу понимает ситуацию и чувствует людей по запаху, как гончая собака. И очень редко ошибается в оценках. Я, напротив, предпочитаю не выносить ни о ком суждения, пока не буду располагать многими данными. Он быстр — я медлительна... Он может вспылить и даже накричать. Я предпочитаю перетерпеть. Что-то или кто-то может меня очень раздражать, но этого никто не заметит. Я все таю внутри. У меня железные нервы. Итак, мы вовсе не те, о которых говорят: “две половинки одного апельсина”, но мы дополняем друг друга.

— Говорят, что королева — строгая и требовательная мать, в то время как король более снисходителен к детям, с ним детям легче найти общий язык, так ли это?
— Я всегда очень много занималась воспитанием детей. Сама отвозила их в школу, разговаривала с преподавателями, следила за их учебой... А отцам (это касается и отца моих детей) всегда легче быть щедрыми и милыми с ними. Нам же достается неблагодарная роль быть серьезными и требовательными. Приходится строго и твердо говорить: “В таком-то часу быть дома”. Но я всегда старалась быть хорошей матерью: когда надо было, я их бранила, но я же и жалела.

— А трудное это дело — советовать детям, с кем они должны связать жизнь в браке?

— Если сын захочет жениться на ком-то, кто ему не подходит или на ком не следует, надо будет постараться избежать этого. Советы? Ну, можно дать все возможные советы. Но если ничего не выходит, если он не внемлет голосу разума, что делать? Надо принимать невестку или зятя. И постараться помочь им создать свою семью. Но замужество и женитьба — дело самих детей. Они сами должны выбирать и сами решать... И ни родители, никто другой здесь не должны вмешиваться.

Король, стройный и светловолосый, с годами становится все больше похожим на самого себя. Как будто с течением времени он возвращается к тому, как выглядел в молодости: его походка напоминает походку моряка на суше, он много жестикулирует. Его шутливые и даже несколько фамильярные жесты могут привести в замешательство собеседника.

Вспоминаю, как Сантьяго Каррильо в свое время сказал мне после своего визита в Сарсуэлу: “Как заметно, что Хуан Карлос (он называет его не король, а запросто, Хуан Карлос) провел всю свою жизнь под сапогом Франко. Он привык жить, зная, что через микрофоны его подслушивают, что за ним постоянно шпионят, и потому научился объясняться с помощью языка жестов, особого выражения глаз, подмигиваний”. В этом замечании что-то есть. К тому же король чуть-чуть глуховат. И вообще он истинный Бурбон: подобно акробату, он ловко балансирует в сложных жизненных обстоятельствах, мгновенно и мастерски находит контакт с любым собеседником.

И это все большее сходство с самим собой — не результат тренировки перед зеркалом или утонченного самоконтроля. Нет, это у него в генах — умение чеканить собственный образ — анфас и в профиль.
Король появился в сером костюме. Лиловый галстук из натурального шелка. Сама элегантность!
Король приглашает меня удобно расположиться около камина, рядом с портретом Ласло и картиной Дали, близ окна, из которого открывается вид в сад. Впрочем, уже темнеет. На дворе ноябрь.

— Ну, так о чем ты хочешь поговорить?
— О королеве, ваше величество.

— Так, ну я бы начал с того, что мы столкнулись с серьезными проблемами еще до свадьбы. Для меня было ясно, что я хочу вернуться в Испанию. И королева хотела того же. Мы намеревались жить в Испании, служить Испании, работать для дела восстановления в стране монархии...

— Получить корону...
— Я не хотел менять своих планов из-за женитьбы. После свадебного путешествия мы приехали в Грецию. Там в январе или феврале тысяча девятьсот шестьдесят третьего года я сказал своему свекру, королю Павлу: “Послушай, дядя (я называл его “дядя”, а королеву Фредерику “тетей Фредерикой”), ты должен мне помочь, поговорить с моим отцом или написать ему, чтобы он понял, как это понимаешь ты, что мое место — в Испании. Я жил в Испании, Франко содержал меня, пока я учился в школе, в военной академии, потом в университете. И теперь я не могу сказать ему: “Мой генерал, прощайте и оставайтесь с Богом”. У Франко была договоренность с моим отцом. Почему ее надо разрывать?” И король Павел написал моему отцу письмо. После этого мы приехали сюда, в Сарсуэлу.

— Я хотела бы, чтобы вы рассказали мне о королеве.

— Хорошо. О королеве. Когда мы приехали, мы говорили между собой по-английски. Но королева, как женщина интеллигентная и упорная, принялась за испанский. Она быстро овладела литературным языком, научилась многим оборотам речи, даже узнала жаргон... И без всякого акцента. Она говорит по-испански великолепно, как истинная испанка. Как только мы обручились, она решила испанизироваться и стала стопроцентной испанкой. И потом, как она с самого начала все примечала... ах, как была наблюдательна! Она закалывала волосы гребнем и надевала мантилью, как настоящая испанка. Она хотела научиться всему! Когда мы вышли из церкви после венчания, она решила, что отныне ее родиной станет Испания. И очень редко она говорит, что скучает... Она все силы отдала Испании, тому, чтобы испанцы поддержали монархию. Она отдалась этому делу с небывалой энергией и надеждой. И это не было просто каким-то порывом. Нет, она участвовала в этом постоянно, день за днем. И вот у нас есть монархия!

Когда мы только поженились, София ездила со мной по фабрикам и деревням. А это было нелегко. Не знаю, рассказывала ли она тебе, как нас забросали картошкой в Медина-дель-Кампо. А в другой деревне нас забросали яйцами. Один раз нашу машину окружила агрессивно настроенная толпа. Я был за рулем. Вдруг перед машиной очутилась какая-то девушка, она что-то громко кричала. Тогда принцесса открыла окно машины, высунула голову и спокойно сказала: “Что ты хочешь? Подойди ближе и скажи, что ты хочешь, не кричи”. И она ее обезоружила!

— А когда вы влюбились в королеву?

— Влюбился? Это произошло в тысяча девятьсот шестьдесят первом году, мы были вместе на свадьбе герцога Кентского.
— А почему вы влюбились? Что вас привлекло в ней?
— Гм-м... Влюбился... вообще, влюбился в нее такую, какая она есть. Нельзя сказать, что мне что-то понравилось, что-то — нет. И к тому же я почувствовал, что ей я нравлюсь, и это мне как мужчине льстило. И мне она очень понравилась.
— Вы влюбились страстно? Или тут присутствовал и рассудок?
— Ну и вопрос! Страстно? Я не из тех, кто подвержен страстям и теряет голову. — И король, закатив глаза, шутливо изображает некоего Ромео. — И к тому же мы говорили с Софией по-английски, а в английском я не так уж силен...Я сказал ей: “Послушай, София, а почему бы нам не пойти куда-нибудь, поговорим, немного узнаем друг друга...”

А когда моя будущая свекровь королева Фредерика заметила мои неотступные ухаживания, она решила: “Этот парень от меня не убежит!” И организовала нам, моему отцу, маме и сестрам, отдых на Корфу в “Мон Репос”, решительно заявив: “Я пришлю за вами самолет, приезжайте все”. Мы провели лето вместе, две семьи. В сентябре, с одиннадцатого по тринадцатое, родители Софии должны были быть в Швейцарии. Мы с Софией решили отправиться туда вместе с родителями, чтобы там официально объявить о помолвке, ведь там, в Лозанне, жила моя бабушка королева Виктория Эухения.

Но моя будущая свекровь настаивала на помолвке: “Здесь и сейчас. А свадьба — в октябре. И не позже, я так хочу”. Но мы оба, я и София, были против такого решения. Мне не понравилось, что на меня давили... В действительности на меня никто не давил, но я не привык, чтобы кто-то за меня организовывал мою жизнь. И я сказал: “Вы должны мне верить. Слово кабальеро. Но я предпочитаю соблюсти некоторую дистанцию во времени и все обдумать. Мы сделаем все тогда, когда оба будем уверены в том, что делаем”. Кроме того, мои родители к этому времени уже уехали с Корфу. Но моя будущая свекровь продолжала настаивать на том, чтобы официально уведомить моих родителей о наших намерениях и просить их немедленно приехать и объявить о помолвке. Она так форсировала события, что едва не разрушила все.

— Что вам дала в жизни королева...

— Когда двое соединяют свою судьбу и вместе идут по жизни, оба меняются. Один влияет на другого. Она, особенно вначале, дала мне очень много. Я думаю, мы оба много дали друг другу. Она благодаря мне узнала совсем иную жизнь, и я многому научился у нее. Королева всегда шла в ногу со временем.

Что ей действительно было трудно поначалу, так это выйти из дворца и начать жизнь простой гражданки. Посмотри на моих дочерей, им это легко, но ведь какие перемены произошли! Ну а каково было ей, королевской дочери, и, помимо всего прочего, жившей при дворе, где строго соблюдался дворцовый протокол? Там, при греческом дворе, не разрешалось обращаться на “ты” даже к подругам и собственному брату. И если им надо было что-то купить, все приносилось во дворец. Поэтому, особенно вначале, ей трудно было, например, пойти в ресторан, купить билеты в кино, да просто выйти в магазин, к зубному врачу, в парикмахерскую... А потом ей все это понравилось. И она быстро адаптировалась и даже пошла в университет учиться как обычная студентка. Она и детей рожала в обычной больнице, а не во дворце. Она сама водила машину, отвозила детей в школу. Мы тогда были только принцами. Статус наш был неясен, и у нас не было никакой охраны.

— Но, ваше величество, вопрос мой был о другом..

— Да, я подхожу к нему. Просто я хочу подчеркнуть, что в деле восстановления монархии большая заслуга принадлежит и королеве. Она всегда была моим верным товарищем, моей верной супругой и всегда держала мою сторону. Особенно в те трудные времена, когда мы “были никто”, как принято у нас говорить. Она поддержала меня в те трудные дни, когда у меня осложнились отношения с отцом. А это было трудно, очень трудно — шесть месяцев отец не хотел со мной говорить. Мой отец думал, что я вел нечестную игру... что я обманул его.

— А вы действительно заранее ничего не знали, ваше величество?

— Ничего!
— Но ведь перед отъездом в Эшторил Франко намекнул вам, сказав: “По возвращении, ваше высочество, я жду вас”.
— Пилар, я не знал ничего. Клянусь тебе моей матерью, женой и детьми, что я ничего не знал. Франко не сказал мне ничего. В Эшториле отец пытался вытянуть из меня, что я знаю, ведь уже ходило много слухов: “Ты что-то знаешь и скрываешь. Ты не хочешь сказать мне?” — “Папа, я ничего не знаю”. И это была правда. Франко спросил меня только, сколько времени я намерен быть в доме отца и когда вернусь. Он сказал, что хочет видеть меня сразу после моего возвращения. А когда я прибыл во дворец Эль Пардо, он неожиданно сказал о том, что назначает меня “наследником королевского титула”.

Реакция моего отца была... ужасной, ужасной. Он даже написал письмо всем королевским семьям, в котором выразил несогласие с моим назначением. Это было бы жестоким ударом для меня. Письмо он написал, но не отправил.

Ну, вот... Потом, в тот день, когда мы с отцом пили чай в кафе “Сан-Франс”, в Лозанне, я сказал ему: “Папа, то, что произошло, — результат решения, принятого тобою раньше. Я всегда слушал тебя. Объективно у меня больше возможностей стать королем, чем у тебя. Но я не уверен, что когда-нибудь буду править. Франко может изменить свое решение. Что я могу сказать тебе определенно, так это то, что мы оба нуждаемся друг в друге. Я — находясь внутри страны, ты — вне ее. Потому что за мной постоянно следят и я не могу иметь никаких контактов с оппозицией, ты же, находясь вне, — можешь. И только таким путем, через диалог с оппозицией, можно прийти к демократической монархии на благо всех испанцев, независимо от их убеждений”.

Отец молча выслушал меня и сказал: “Мне трудно в это поверить”. Некоторое время он продолжал твердить, что я все знал и обманул его, а я отрицал. Пока наконец он не смягчился: “Ладно, я предпочитаю верить тебе. Давай обнимемся!” Мы оба прослезились и, обнявшись, похлопали друг друга по спине. Начиная с этого дня, у меня не было лучшего советчика и помощника. Кроме, конечно, моей замечательной жены. Ссора с отцом долго отравляла жизнь и мне, и ей.

— У вас о Франко остались хорошие воспоминания?

— Да. Он относился ко мне с любовью. Это было заметно. Принцесса тоже сразу обратила на это внимание. “Франко радуется, когда видит тебя”, — говорила она мне. И вся семья Франко относилась к нам очень хорошо. Ведь Франко мог и не прокладывать дорогу королю.

Возвращаясь к нашему разговору о королеве, должен сказать, что София — потрясающая мать. Моим детям, полагаю, повезло, как мало кому на свете. Они были окружены исключительным вниманием матери, готовой сделать для них все.

Королева сказала мне, что о ней можно сказать что угодно, но только не то, что она “профессионал”?
На лице короля заметно некоторое разочарование. Он недовольно складывает губы и поводит глазами из стороны в сторону.

— Ну... что ты хочешь услышать от меня в этой связи? Я-то считаю, что она — настоящий профессионал. Да и все мы — мы с ней и принц Фелипе просто обязаны быть профессионалами. Я иногда говорю сыну: “Не думай, что тебе все дано навсегда. Здесь надо отрабатывать свой хлеб каждый день. Моя профессия и состоит в том, что я всегда на службе. Ну, если я не профессионал, назови меня по-другому, впрочем, что в лоб, что по лбу, суть не изменится. Я тебе повторяю: бездельник не может быть королем. Корона — это ежедневный труд, каждый день и весь год.

— В вопросе воспитания детей у короля и королевы были споры?

— Да, пожалуй. Именно в этом мы больше всего расходились. Я более либерален, открыт, а она более требовательна и тщательно соблюдает протокол. Может быть, это не совсем точно сказано, но она больше, чем я, думает о формальностях, о соблюдении традиций... Ну, чтобы ты поняла, насколько она обеспокоена поведением своих детей, вот тебе один пример: в день принесения королевской присяги мы едем в открытой машине. Народ приветствует нас. Я потрясен, меня переполняют чувства и мысли о будущем правлении. А о чем думает в этот момент она, как ты думаешь? Она озабочена больше всего тем, как ведут себя дети, ведь они едут в другой машине, и она беспокоится, как они отвечают на приветствия, хорошо ли держатся...

— Но разве это плохо, ваше величество?
— Нет! Конечно, это хорошо. Я, наоборот, говорю это с похвалой в ее адрес. Я просто хочу показать, как сильно она о них беспокоится.
А вот в политику она не вмешивается. Она не из тех, кто хоть как-то покушается на мои прерогативы. Ты никогда ни от кого не услышишь, что королева оказывает давление, плетет интриги или создает проблемы в делах...

— А эти ваши многочисленные дружеские компании с товарищами по военной академии, университетские друзья, приятели по яхт-клубу... Королева не ревнует?

— Нет, по крайней мере, наши дружеские компании — это единственное, что я старательно охраняю. Потому что, как только входит королева, все мои друзья сразу меняются и начинают — “ваше величество, ваше величество” — и все сбиваются на официальный тон. Хотя она вовсе этого и не хочет. Но так происходит.
— А королева вообще ревнива?
Король смотрит на меня. Сомневается, отвечать ли. Жизнь частная, королевская... Легонько покачивает головой из сторону в сторону...

— Да... И нет. Может быть, тебя это удивит. Я бы сказал так: она ревнива, но ревность ее очень элегантна. Она ревнует очень достойно.

— Один вопрос королю. Я его уже задавала королеве: своему сыну Фелипе вы посоветовали бы жениться по любви или по расчету?

— Я полагаю, пусть это и звучит не очень хорошо, что Фелипе должен найти ту, которая будет ему соответствовать. Его жена должна будет хорошо исполнять свои обязанности, быть с ним повсюду. А наша жизнь очень непроста, и нередко возникают серьезные осложнения. В общем, в этом вопросе у меня нет никаких сомнений. Иногда я говорю сыну, и это может звучать несколько абстрактно, как если бы не сказать ничего: “Фелипе, ты должен соединить сердце и разум”.

* * *
Итак, пора собирать свои журналистские пожитки и начинать привычный спуск по склону, прощаясь с Сарсуэлой...

Чуткие и настороженные оленухи, напоминающие скульптурки, дрожащие и исчезающие. Искалеченный молнией кедр. Ноябрьские опавшие дубы. Невзрачные маргаритки. Облака, плывущие в никуда... Тридцать или сорок часов я слушала, смотрела на нее вблизи, накапливала и запоминала — жесты, слова, внезапный смех, цвет кожи... Чтобы в конце концов спуститься по знакомому склону, понимая, как мало я знаю...

Короли и королевы никому не поверяют своих секретов. Они позируют для бронзовых скульптур, книг и портретов — по четвергам, во второй половине дня. И хотят всегда оставаться благосклонными. Они никогда не говорят ничего такого, что не должно говориться. И никогда не станет известным то, чего не должно было случиться. Но одно я теперь знаю точно: короли и королевы влюбляются, смеются, обижаются, плачут, думают о ком-то хорошо или плохо, рожают детей, очень торжественно крестят их, женят или хотят женить детей... но все это они делают в рамках исторического предназначения. И ни шага в сторону.

15 ноября 1996

Pilar Urbano. Madrid,

по материалам журнала «Дружба народов»

Montserrat Caballe canta el Padre Nuestro
[580x381]