[259x350] из книги Пилар Урбано "КОРОЛЕВА СОФИЯ" , продолжение

Самым трудным оказалось преодоление конфессиональных проблем. Иерархи греческой церкви не соглашались на переход Софии в католичество до свадьбы. Только отказавшись от своих прав на греческий трон и обвенчавшись по православному обряду, она могла принять католичество.

Католики же настаивали на том, чтобы обручение проходило по католическому обряду.
И вот дон Хуан и Хуан Карлос направляются в Рим, где их принимает папа Иоанн XXIII. Они разговаривают с папой в течение полутора часов, просят, чтобы Ватикан занял более гибкую позицию с учетом непримиримости архиепископа Афинского Хризостома. Папа Иоанн XXIII, который отличался терпимостью и широтой взглядов в религиозных вопросах, берет на себя решение этой проблемы. Он успокаивает Бурбонов, заверяя их, что будут точно соблюдены формальности и сохранится суть католического обряда.

“Моя мать хотела, чтобы свадьба была изысканной и пышной. В стиле старых европейских дворов.
В ту ночь на 14 мая я несколько раз просыпалась и встала очень рано. Мне хотелось сохранить в памяти весь этот день. Я знала, что все будет очень красиво, что будут звучать залпы с горы Ликабет, во всех церквах одновременно зазвонят колокола... Но я хотела прожить и прочувствовать каждое мгновение этого дня, дня моей свадьбы. Часто случается, что ты как в тумане, видишь все словно во сне, а потом тебе рассказывают, что было на самом деле. И я сказала себе: "София, никаких нервов! Ты просто улыбайся, смотри на все происходящее как бы со стороны, наблюдай, как женятся эти двое". Эта тактика "отстранения" дала хороший результат, я насладилась всем происходящим. Я вообще часто использую этот прием на важных публичных церемониях, чтобы не расчувствоваться, чтобы не нервничать, не переживать. Я научилась владеть этой техникой, контролировать свои эмоции и поведение, переживать все, что со мной происходит, будто это случилось вчера или позавчера, а я это вспоминаю.

Тем утром внутри у меня бушевал ураган совершенно новых чувств. Я вся сияла, я чувствовала себя счастливой, а в горле стоял ком... Все смотрела на свое кольцо и говорила про себя: "Как странно, не быть уже дочерью ... И как прекрасно — стать женой ..."”

Она играет тремя кольцами, которые украшают ее левую руку. Ничего не спрашиваю, но королева сама объясняет, что ее обручальное кольцо немного стерлось, ведь она ни разу не сняла его за 34 года.
31 мая 1962 года на борту яхты “Эрос”, ставшей на якорь близ острова Корфу, совершилась официальная процедура посвящения Софии в католичество, после чего молодые отправились в Рим с визитом к папе Иоанну XXIII. Из Рима они полетели в Мадрид на военном самолете ДС-4, предоставленном Франко.

“Я впервые ступила на испанскую землю. Пейзаж, цвет земли, полей, деревьев очень напоминали Грецию. Нас встретили маркиз и маркиза Вильяверде — дочь Франко Кармен с супругом, а также министр военно-воздушных сил и начальник администрации главы государства. Все было довольно корректно. Я думала: "Понравимся ли мы друг другу? Возникнет ли взаимопонимание между его людьми и мною?" Положение моего мужа в Испании было непростым, деликатным, чтобы не сказать очень трудным. Я это прекрасно понимала. И мне приходилось лавировать и соблюдать осторожность.

Из аэропорта направились прямо в резиденцию Франко Эль Пардо. Я обратила внимание на исключительные меры безопасности: высокие стены, часовые в будках, много солдат... Тем не менее я нашла, что Франко вовсе не такой, каким его себе представляла по печати и по рассказам: каудильо, высокомерный генералиссимус, диктатор... суровый, сухой, антипатичный. И вдруг обнаружила обычного и даже робкого человека, которому хотелось казаться приятным.

На следующий день нас пригласили на обед. Франко был с супругой доньей Кармен, присутствовали его дочь с зятем. Тогда мне показалось естественным присутствие, уже во второй раз, его дочери с зятем. Потом, когда я уже жила в Испании, я узнала, что Франко передал руководящие посты в государстве членам семьи, как если бы речь шла о настоящей королевской семье, монархии. И никто не противился этому”.

Свадебное путешествие не было только временем любви и поцелуев, скорее оно стало временем сеяния, как сказано в Экклезиасте. “Во всех странах нас очень хорошо принимали официальные власти. Быть может, потому, что мы были теми, кем были, мы не представляли Франко. Люди в нас видели будущее. И мы чувствовали, что именно они думали: "Это что-то новое. Что-то меняется в Испании"”.
В сентябре 1962 года молодожены вернулись в Испанию.

“Положение наше оставалось неопределенным. Каков наш официальный статус? Мы даже не знали, на что имеем право. Могли только догадываться, исходя из здравого смысла и политической интуиции, что нам следует делать, а чего не следует. А Франко сам ничего не предлагал, он молчал.

Мы знали, замечали, что слуги наблюдают за нами, шпионят. Но это нас не очень беспокоило, потому что нечего было скрывать. Мы часто уходили из дома, много путешествовали. Франко сам говорил принцу: "Путешествуйте, ваше высочество, пусть вас узнают".

Многие считали, что мы находились в унизительной зависимости от Франко, были под его сапогом, но Франко никогда не отдавал принцу никаких приказов, никогда не расставлял ему ловушек. Мой муж сам проявлял инициативу в делах, предлагал что-то и консультировался с Франко, если хотел что-либо предпринять. Обычно он излагал свой план действий, а не просил совета. И Франко никогда ему не возражал. Конечно, принц всегда предлагал вещи разумные. И Франко позволял ему их делать. Он любил Хуана Карлоса как сына, это правда. Ведь своего сына у него не было.

Франко не был ни груб, ни мрачен. Он являл собою тип человека в себе: одинокого, молчаливого, не проявлявшего своих чувств и даже застенчивого. Однажды во время официального визита Франко вместе с принцем ехали в одной машине. Хуан Карлос почему-то мало спал в тот день. И поскольку Франко, как обычно, всю дорогу молчал, принц крепко заснул, склонив голову на его плечо. Франко не стал его будить. Так тот и проспал всю дорогу у него на плече. Когда они приехали, Франко невозмутимо сказал: ваше высочество, мы приехали.

Нашей общей мечтой в те дни было достижение в будущем монархии и демократии. Мы постоянно думали об этой главной цели. И мой муж, и я”.

Начиная с 1964 года каждое 1 апреля Хуан Карлос присутствовал на параде Победы (при жизни Франко этот день окончания гражданской войны отмечался как праздник победы франкистов над республиканцами). Хуан Карлос сидел на трибуне рядом с Франко, чуть сзади.

Я спросила королеву, понимали ли они в те дни, что это могло сильно повредить принцу: как он мог стать королем всех испанцев, если франкизм бросал тень на всех, кто был рядом.

“Тогда, — ответила королева, — все это выглядело нормально. Хуан Карлос приехал в Испанию мальчиком, чтобы получить здесь образование и узнать испанскую действительность. Он жил в условиях франкизма. И мы не думали тогда, повредит ему или нет то, что он находился рядом с Франко. Напротив, перед ним была открыта дверь, единственная дверь, и только идя этим путем, действуя с умом и тактом, он мог стать королем. Да, он присутствовал на всех парадах Победы. Я тоже ходила на эти парады и сидела на трибуне рядом с доньей Кармен.

Но следует заметить, что в партийных делах Франко всегда старался держать Хуана Карлоса на расстоянии. Хорошо помню, что, когда проходили торжественные партийные съезды "Национального движения", где председательствовал Франко как глава движения, он говорил моему мужу: "Вам не следует присутствовать, это не для вас, ваше высочество".

И еще скажу: мой муж с самого начала и всегда твердо придерживался принципа: "При мне о Франко плохо не говорить!" Он не хотел, чтобы из Сарсуэлы распространялись какие-то слухи и тем более плелись сети заговора против режима Франко”.

Теперь мы говорим о том, трудно ли было принцессе Софии испанизироваться. Она утверждает, что не чувствовала какого-либо отчуждения из-за того, что была иностранкой, гречанкой: “Меня приняли сразу. Конечно, находились и такие, кто кричал: "Гречанка, убирайся отсюда!" Но большинство приветствовали меня: "Да здравствует гречанка!" И благодаря Богу я сразу почувствовала себя в Испании как дома, как в своей стране, будто я здесь родилась”.

Королева обычно говорит на трех языках: с королем и детьми — по-испански и по-английски. С братьями и сестрами — по-гречески или по-английски. Свободно владеет донья София и немецким. “Я говорю на том языке, который предлагается обстоятельствами. Думаю, просчитываю, так сказать, на греческом, с Богом говорю по-английски (так меня воспитали). Вообще язык возникает спонтанно. Сержусь, смеюсь — и по-испански, и по-английски, и по-немецки. С королем мы дополняем друг друга: оба одинаково свободно говорим по-испански и по-английски. Хуан Карлос еще неплохо владеет итальянским, французским и португальским. Ну а я — немецким и греческим. Понадобится — сумеем заработать!”

Спрашиваю королеву об отношениях между доном Хуаном и Хуаном Карлосом.

“Отношения были прекрасные, пока они не начинали говорить о политике. Но как только поднималась политическая тема, немедленно возникало напряжение: чувствовалось, что в глубине — они соперники.
Долгие годы дон Хуан относился к Хуану Карлосу как к мальчишке. Как бы не принимал его всерьез. И так продолжалось до тех пор, пока Франко не назвал Хуана Карлоса своим преемником. Тут наступил кризис, очень тяжелый кризис в их отношениях: отец не разговаривал с сыном несколько месяцев.

У дона Хуана была надежда, что он вернется на испанский трон. Его советники постоянно лелеяли в нем эту надежду и воздвигали баррикады между ним и сыном”.

“Между 1963 и 1969 годом мы с принцем жили в Сарсуэле, не имея ни прав, ни обязанностей, ни дела, ни какого-либо ранга по протоколу, ни определенного финансирования, — у нас не было ничего! Мы и сейчас говорим между собой, вспоминая те времена: "Тогда, когда мы были никто". Я оставалась тем, кем была до замужества: греческая принцесса. И все. Хуан Карлос не мог подписываться именем принца Астурийского, потому что Франко запретил ему это. Мы были похожи на двух молодых людей, что сидят на куче чемоданов в аэропорту.

Конечно, были определенные жесты со стороны Франко: сам тот факт, что мы жили здесь, в Сарсуэле, наше присутствие на парадах Победы, обращенные к нам слова Франко: "Побольше путешествуйте по стране, пусть вас узнают" — все это говорило за то, что нам готовят определенное будущее. Во всем были недомолвки, недосказанность. Почти шесть с половиной лет мы жили в полной неопределенности. Ведь отец Хуана Карлоса действительно имел законные основания вступить на испанский трон, да и муж мой признавал право первенства за отцом”.

— Так почему он изменил свое мнение?
“Нет, он не менял своего мнения. Но в определенный момент принц понял, что Франко никогда не сделает дона Хуана королем. Стало быть, либо принц станет наследником трона, либо после смерти Франко — кто знает, что произойдет! И прощай мечта о восстановлении монархии и демократии!

Сам Франко был монархистом. Не забудь, что король Альфонс XIII был шафером на его свадьбе. В действительности Франко не уничтожил монархию и позволил сохранить в Испании королевство. Но он полагал, что еще рано восстанавливать демократию и рано восстанавливать полноценную монархию. У него были свои исторические часы. Он считал, что сам определит, когда наступит время.

Поскольку у моего мужа не было никаких определенных задач и обязанностей, он решил сам ознакомиться с жизнью страны изнутри. Составил программу посещений всех министерств, одного за другим. Сказал об этом Франко. Тот одобрил.

Принц Хуан Карлос начал ходить по министерствам. Встречался с министрами, заместителями, генеральными директорами предприятий. Посещал фабрики и заводы, индустриальные центры, беседовал с сельскохозяйственными производителями...

Уже тогда он начал знакомиться с людьми, которые не были ни военными, ни аристократами, но были профессионалами, технократами, чиновниками. Мы приглашали их к нам в дом. Так мы познакомились с Суаресом, он тогда был губернатором Сеговии. Близко сошлись с Торкуато Фернандесом Мирандой, от которого впервые услышали идею о том, что, опираясь на "Основной закон государства" 1966 года, можно начать реформу режима, избежав революции и одновременно резкого разрыва с существующей законодательной базой. Все они мечтали о демократии.

Не надо было быть экспертом, чтобы понять одну простую вещь: подавляющее большинство военных в Испании были франкистами, и они вовсе не хотели изменения режима. Нельзя было начать реформу политического строя, не принимая в расчет армию, но ясно было также, что сами военные никогда не станут что-либо менять. Реформы могли начать только гражданские лица: политики, представители партий.

Франко был диктатором, но не тираном. Ему уже не надо было быть тираном. При Франко произошли существенные экономические и социальные перемены: франкизм способствовал подъему среднего класса. Уже не было той огромной пропасти между аристократами и простым народом, что существовала раньше. Сложился многочисленный средний класс предпринимателей, профессионалов, чиновников... И они начали участвовать в политике: из их среды выходили алькальды, мэры, губернаторы и даже министры. И все они придерживались, как правило, демократических воззрений. По крайней мере, я это так видела”.

20 ноября 1995 г. Сегодня я попросила королеву обозначить основные вехи их с Хуаном Карлосом правления. С поразительным умением выделять главное, не вдаваясь в излишние детали, она начала чеканить как по писаному: “Первое. Объявление принца наследником королевского титула. Это было ключевым моментом истории, sinе qua non. Без такого решения Хуан Карлос никогда бы не был приведен к королевской присяге. Второе. Политический переход от диктатуры к демократии при опоре на всех испанцев, без исключения, и в рамках законности. Это и означало идти "от закона к закону", как говорил Торкуато, без насилия и реванша. И третье. Социалисты смогли прийти к власти и править в рамках монархии. Для меня это были три исторические вехи. Ну а теперь можно говорить о деталях”.

Умная, глубокая женщина, которая видит суть вещей.

Я вспоминаю, как еще при жизни Франко о ней говорили: “Очень умна”. А по адресу Хуана Карлоса некоторые позволяли легковесные шуточки. Прошло много времени и много воды утекло. Теперь уже никто не сомневается, что король Хуан Карлос человек проницательный, острого и быстрого ума, обладающий прекрасной, почти компьютерной памятью, способный предвидеть и предчувствовать политические осложнения, опасности и аномалии, по-человечески щедрый и теплый, умеющий находить решение в самых трудных обстоятельствах. Наверное, у него есть свои недостатки. Но ведь никто не считает, что король должен быть святым.

Теперь мы говорим о событиях 1968 года: студенческих волнениях во Франции и в Испании, о всеобщей забастовке во Франции, о подавлении советскими войсками “пражской весны”, о закрытии газеты “Мадрид” в связи с публикацией статьи “Нет — генералу Де Голлю”, в которой содержался намек на Франко...
“В Лондоне давал благотворительный концерт оркестр под управлением Даниеля Баренбойма в пользу пражан. Я была на этом концерте и там узнала о студенческих волнениях в Испании... Мне хотелось увидеть все своими глазами. Я даже не предполагала, что заварится такая каша!

Вернулась в Мадрид, и в один из тех дней отправились в Венту на бой быков вместе с мужем и его двоюродной сестрой. По окончании корриды принц срочно выехал на машине с охраной в Барселону. А мы поехали домой на черном официальном "мерседесе", так что всем было видно, чья эта машина. Когда подъехали к Триумфальной арке на площади Монклоа, увидели там, рядом с университетским городком, множество людей. Это была демонстрация. Я попросила шофера притормозить и ехать медленно, чтобы мы смогли разглядеть транспаранты, лозунги и услышать, что кричали студенты... На шоссе были устроены баррикады, студенты забрасывали проходившие машины камнями. Сотни и сотни студентов. Они громко кричали. Мне показалось, что в какой-то момент, узнав нас, они послали нас... далеко, далеко. "Долой Бурбонов! Вон из страны!" Мы с кузиной затихли в машине под ураганом брани. Несколько человек окружили нас, стучали по стеклам, а потом стали раскачивать наш "мерседес". У меня мелькнула мысль: "Не надо было лезть, куда не следует". Но в это время вышли мужчины из других машин и стали увещевать студентов: "Что вы делаете, не имеете права, эти сеньоры не сделали вам ничего плохого, не будьте ослами!" И вдруг все эти разбушевавшиеся студенты, которые сообща готовы были на все, побежали врассыпную и скрылись. Мы выглянули посмотреть, что же их так напугало, и увидели полицейских на лошадях с дубинками. Все как испарились”.

В конце 1968 — начале 69-го года все ждали, назначит ли Франко принца Хуана Карлоса своим преемником.
Принц хотел заручиться согласием отца в случае, если такое предложение ему будет сделано. Но дон Хуан был исполнен скепсиса. Было очевидно, что Франко о чем-то намекнул дону Хуану Карлосу накануне его поездки к отцу. Сам король говорил: “Перед отъездом из Мадрида я пришел во дворец Эль Пардо, чтобы попрощаться с генералом.
— Когда вы вернетесь, ваше высочество? — спросил он меня.
— Двенадцатого или тринадцатого июня. В любом случае я вернусь, чтобы присутствовать на военном параде 18 июля.
— Очень хорошо. Приходите ко мне по возвращении, я должен сказать вам что-то важное”.
Донья София подтверждает, что в те июньские дни в родительском доме в Эшториле между отцом и сыном состоялся такой разговор:
— Папа, если ты не разрешаешь мне принять предложение, я немедленно собираю чемоданы и увожу Софию с детьми. Я не могу жить в Сарсуэле и в решающий момент, когда меня позовут, не принять предложение. Я не интриговал, чтобы назначение пало на меня. Я согласен, что было бы лучше, чтобы сначала королем стал ты. Но если решение принято, что делать?
— Можно многое сделать: добиться, чтобы сейчас не было принято никакого решения, чтобы отсрочить это решение.
— Это не в моей власти. И если меня пригласят, чтобы я принял назначение, что будешь делать ты? Разве есть какое-то другое решение, не зависящее от Франко? Ты способен сам восстановить монархию в Испании?

“Принц был очень напряжен в те дни. Отношения с отцом оставались тяжелыми, хотя и не враждебными. Наше положение было очень трудным. Мы всё делали по интуиции, руководствуясь шестым чувством.
Мы вернулись из Португалии. Прошло еще две недели. Однажды принц пошел в Эль Пардо. Аудиенция у Франко была назначена на 4 часа. И вот тогда каудильо ему сказал, что назначает его своим преемником и генералом трех родов войск. Мой муж ответил ему: "Если так должно быть, я принимаю ваше предложение, чтобы служить Испании". А потом он спросил Франко: "Мой генерал, почему вы мне ничего не сказали тогда, когда я уезжал к отцу?" Франко дал такое объяснение: "Не хотел, чтобы вы, ваше высочество, отправлялись с таким грузом на плечах. Для чего создавать вам еще одну проблему?" Франко был умен и гуманен в отношении принца. Не хотел загонять его в тупик: иначе принц должен был бы либо скрывать от отца принятое решение, либо сказать ему все. И он предпочел подождать несколько дней.

Придя домой, Хуан Карлос сразу сказал мне: "София, все решено: Франко только что предложил мне стать его наследником. И я принял предложение"”.

Я спросила, был ли принц доволен.
“Он был обеспокоен. Его волновала реакция отца и его окружения в Эшториле. Реакция дона Хуана была яростной. Он был взбешен. И начиная с этого дня несколько месяцев не разговаривал с сыном. Я никогда не видела своего мужа таким страдающим. Радость назначения его преемником была отравлена этой болью...”
21 июля 1969 года Франко объявил на совете министров о своем решении.

30 ноября 1995 года. В наших беседах, как я давно заметила, королева всегда отдает инициативу мне. На этот раз без всяких околичностей прошу ее рассказать о смерти отца.
“Это было в феврале 1964-го. Нам сообщили по телефону: "Папа заболел, и врачи говорят, что его следует оперировать как можно скорее". Немедленно приехали в Афины. Там узнали, что у него рак. Я знала, что у отца больной желудок, но рак... это было чудовищное известие. Мы остались в Афинах. В такие моменты семья должна быть вместе. Приехали хирурги и здесь, дома, его оперировали. Отец хорошо перенес операцию, и у нас появилась надежда. Но потом все осложнилось. С каждым часом ему становилось все хуже. Когда он был уже совсем плох и не мог подняться, Константин наклонился к нему и сказал: "Все о тебе думают, все хотят, чтобы ты поправился. В церквах много людей молятся о твоем здоровье". Отец посмотрел ему прямо в глаза и твердо сказал: "Скажи грекам, что я люблю их и благодарю за все, и скажи, что я прощаюсь с ними". Это были его последние слова. По странному совпадению лампада, принадлежавшая когда-то моей русской прабабушке, Ольге Константиновне, погасла в тот момент, когда отец испустил последнее дыхание.

Я очень любила отца. В моей жизни и в формировании моей личности он сыграл большую роль, чем мама. Мы были очень похожи по характеру. Он был человеком очень образованным, глубоким и религиозным, тонко чувствовал истинное и прекрасное, умел слушать и умел дать совет... Отец очень много читал, прекрасно знал литературу и хорошо играл на рояле. Его смерть была для меня огромной потерей. Я осиротела.

На кладбище в Татое приготовили место для двух захоронений — для обоих моих родителей. Они так хотели. Не в семейном склепе, а под открытым небом, в тени деревьев, среди столетних сосен, кедров и кипарисов...
Когда умерла мама в феврале 1981-го, мы должны были выдержать "дипломатическую" войну с республиканскими властями Греции, чтобы они разрешили похоронить царицу Фредерику рядом с мужем, царем Павлом, и чтобы позволили нам приехать проститься с ней. Константину разрешили пробыть на греческой земле не более четырех часов, как будто речь шла о враге нации или политическом преступнике! Но нам пришлось смирить свою гордость, потому что мы хотели выполнить волю родителей и похоронить маму рядом с отцом в Татое”.

Королева София не любит показывать своих чувств. Она сохраняет целомудрие души. И тут же, сменив интимный тон на совершенно другой, лишенный всякого драматизма и почти торжествующий, с улыбкой, осветившей ее лицо, королева объявляет: “Король Павел, король Хуан Карлос, король Константин, принц Фелипе... Мой отец, мой муж, мой брат, мой сын: вот и все мои мужчины!” И смеется.

Без перехода, будто перевернув страницу книги, мы приступаем к другому важному событию: государственный переворот, который произошел в Греции 21 апреля 1967-го. К этому времени король Константин находился на троне всего три года.

“В те дни мы были в Греции, — начинает свой рассказ королева, — в нашем доме в Психико. Приехали на 50-летие мамы, было это 18 апреля. Мой муж вернулся в Мадрид, а я на некоторое время осталась. После смерти отца мама так и не оправилась. Была совершенно подавлена...

21 апреля все остались ужинать во дворце Татой. Брат предложил отвезти нас домой. Я сказала, что нет необходимости, и отправилась на машине сама, с охраной. И около часа ночи была уже в Психико. По пути не заметила ничего странного, никакого особого движения. Ничего, что привлекло бы мое внимание. Обычная спокойная ночь в спящем городе.

На рассвете, между тремя и четырьмя, нас разбудила мама: "Поднимайтесь, происходит что-то серьезное, но еще не пойму что!" Действительно, дом был окружен солдатами. Включили радио: звучали одни военные марши. Вскоре передали сообщение о том, что бригадный генерал Паттакос и полковники Макарезос и Пападопулос подняли восстание, действуя от имени короля.

Путчисты убедили младших офицеров и солдат в том, что они действуют в защиту короля и намерены подавить левоэкстремистский коммунистический мятеж.Мне это сразу не понравилось. Политическая жизнь в Греции тогда была очень нестабильна: за один год сменилось пять правительств, и все они были правительства меньшинства.
Вскоре наша резиденция была окружена танками. Их орудия были нацелены на наш дом. Капитан этих войск, которые прибыли якобы для нашей "защиты", сказал королеве Фредерике тоном жестким и непререкаемым: "Я выполняю приказ, отсюда не выйдет никто!" Моя мать все еще продолжала думать, что они хотят защитить нас от предполагаемого нападения... Пока наконец не обнаружила, что городской телефон не работает и она не может соединиться с сыном.Тогда она вышла в сад и из машины охраны, припаркованной там, позвонила во дворец Татой по радиотелефону. Говорила с Тино. Было 7 часов утра...”

Рассказ королевы Софии дополню тем, что в другой раз услышала от ее сестры — Ирины:
“Брат был настолько взволнован, что голос его, обычно нормальный, звучал на октаву выше. Он сказал маме совершенно определенно: "Я не имею никакого отношения к происходящему. Мои приказы не выполняются. И никто меня ни от кого не спасал. Сейчас я направляюсь в генеральный штаб, чтобы навести порядок".
Путчисты обрезали телефонную связь, оставив королю лишь одну линию, которая работала с постоянными помехами. Когда он говорил с министром обороны (министр тогда был гражданский), на линии все время возникали голоса военных и слышался солдатский жаргон. Короля они называли "этот тип", генералов — "деды", а полковников — "щенки". А когда Константин спросил, кто это говорит и кого они упоминают, связь оборвалась. Константин оказался в полной изоляции.

Такого от военных мы не ожидали. Мы любили и уважали армию как институт порядка. Константин растерялся и занял позицию "пассивного сопротивления": он хотел выиграть время, избежать раскола армии и гражданской войны, не допустить большой крови. Он заявил публично: "Мой трон не стоит крови греков". Все это произошло в апреле. А несколько месяцев спустя, 13 декабря 1967 года, когда он попытался совершить "контрпереворот", опираясь на демократически настроенных офицеров, которые поддерживали Конституцию и были готовы выступить против военной хунты, на стороне короля оказались лишь офицеры авиации и флота. Сухопутные войска поддержали путчистов. Но Константин не желал раскола армии, не хотел, чтобы одна часть греческих военных воевала против другой; он был против того, чтобы ввергнуть страну в ужас гражданской войны. И поэтому в конце концов покинул Грецию”.

Путчисты ограничили деятельность политических партий и категорически запретили участие в общественной жизни страны коммунистов. Вероятно, в то время, в разгар “холодной войны” и противостояния двух блоков, для американской администрации греческая военная хунта, осуществлявшая жесткую политику ограничения деятельности политических партий, представлялась более надежным гарантом стабильности, чем монархия во главе с молодым и неопытным королем. Нельзя игнорировать и тот факт, что Греция, недавно принятая в НАТО, занимала особое стратегическое положение. В критический момент Вашингтон не только не помог королю Константину II, но оставил его в одиночестве.

“Мой брат, — продолжает донья София, — оставался во главе государства еще несколько месяцев, с апреля по декабрь, когда он готовил свой "контрпереворот". Политики и журналисты в других странах критиковали его, утверждая, что он пошел на уступки хунте, на сотрудничество, на унижения, потому что "цеплялся за трон". То же самое они говорили о Хуане Карлосе и обо мне — что мы терпели все при Франко, думая лишь о своих личных амбициях... И многие годы они смотрели на нас с презрением.

Что же касается моего брата, то он сделал все возможное для того, чтобы соблюсти и заставить других соблюдать Конституцию 1952 года, которой он присягал и в соответствии с которой Греция провозглашалась "демократической монархией". Он не хотел идти на изменения в Конституции, несмотря на то, что военные оказывали на него очень сильное давление. Само понятие "демократическая монархия" для греков звучит странно, поскольку в течение столетий монархия в их сознании идентифицировалась с тиранией. Король для греков всегда был абсолютным монархом. Напротив, понятие "республика" всегда ассоциировалось с демократией. Мой отец, а потом и брат пытались укрепить демократию при монархическом правлении, создать монархическую демократию... То, что десять лет спустя удалось сделать моему мужу здесь, в Испании. Но формально Греция до июня 1975 года оставалась монархией”.

Я спросила королеву Софию, какой урок извлекла она из горького, неприятного и поучительного опыта изгнания греческой королевской семьи.

Медленно, с истинно королевским достоинством она поднимает голову. Взгляд ее устремлен в пространство. Отвечает грустным голосом, как будто отстранившись от меня и погрузившись в раздумья: “Такой опыт не служит уроком для других, потому что каждый переживает свои сложности... Каждый спотыкается о свой камень. Другое дело, и этому действительно учит жизнь, что король, действующий в соответствии с Конституцией, должен соблюдать правила игры, никогда не выходить за рамки своих полномочий, не вмешиваться туда, куда не следует. Потому что за это приходится платить. И дорого платить. Как дорого приходится платить за скандалы. Граждане вправе требовать от королей и принцев образцового поведения. Это и есть королевское достоинство. Чтобы править, надо иметь королевское достоинство”.

— Королевское достоинство? А что это такое?

“Человеческое достоинство — самое главное. Оно есть у всех у нас. И если человек его теряет, он конченый человек. Достоинство так же важно для короля... как и для какого-нибудь простолюдина с улицы. Но королевское достоинство — это не снобизм, а ответственность. Вы меня спрашиваете, что это значит? Это означает — всегда, всегда, всегда подчинять свои собственные интересы интересам общим. Королевская мораль очень строга и ко многому обязывает. Она обязывает тебя служить людям. И если кто-то хочет царствовать, он должен прежде всего уметь служить и быть готовым к самопожертвованию, поменьше думать о себе и побольше — о людях...

В течение пяти лет Караманлис вел переговоры с королем Константином, пытаясь изыскать возможность для его возвращения в Грецию. Наконец Караманлис написал “открытое письмо” полковникам, требуя от них вернуть в страну короля как “символ законности”. Две газеты — в Афинах и в Салониках — отважились напечатать это письмо. Оно получило широкий общественный резонанс. Тем не менее Пападопулос в ответ вообще лишил Константина трона”.

За этим последовала череда событий, казалось бы, на первый взгляд не связанных между собой, но свидетельствовавших о том, что военный сапог начал давить живую жизнь. Жестоко подавлялись выступления студентов, начались беспрецедентные случаи нарушения прав человека, приведшие в конце концов к тому, что Греция лишилась своего места в Совете Европы. Затем последовал арест самого Пападопулоса его же собственным начальником службы безопасности и как апофеоз — покушение на архиепископа Макариоса, президента новой Республики Кипр, организованное правоэкстремистскими силами, что привело к введению “чрезвычайного положения” и в Греции, и в Турции и поставило регион на грань военного конфликта. Вся эта цепь ошибок и насилия подточила фундамент, на котором покоилась военная хунта, что и привело к ее падению.

В этой ситуации, в 1974 году, вновь был призван Караманлис, опытный государственный политик, находившийся все эти годы в стороне от внутриполитических интриг. Президент республики генерал Гизикис поручил ему сформировать правительство и вынести на референдум вопрос о том, вернуться ли к монархии или учредить республику. В 1975 году в Греции была провозглашена республика после ловко проведенного референдума. “Была ликвидирована статья Конституции, по которой Греция считалась демократической монархией, — говорит королева. — Референдум стал ловушкой. Законность была нарушена”.
Лицо королевы становится жестким. Она рубит слова. И бросает тяжелые, как свинец, обвинения:
“Караманлис обманул царя Константина. Воспользовался его доверием. Предстал перед греками как спаситель законности. Узурпировал роль, которая предназначалась королю. Заменил монархию республикой. Использовал с этой целью свой пост главы правительства и все свое влияние в личных интересах...”

“Когда два года спустя Караманлис прибыл в Испанию с официальным визитом как президент республики, — рассказала мне принцесса Ирина с нескрываемым торжеством, — моя сестра София показала ему, что с нами нельзя вести нечестную игру.

Дело было так. Обычно перед визитами глав государств заранее обговаривается, какие государственные атрибуты будут использованы во время церемонии. Но в 1984 году во время официального визита Караманлиса в Испанию этого не произошло. На торжественный ужин в королевский дворец королева София явилась в ослепительном платье из парчи, украшенном драгоценностями. На голове — платиновая тиара, усыпанная драгоценностями, которую королева надевает в исключительных случаях. На груди — голубая муаровая лента c шитьем и бриллиантами. На левом плече она перехвачена большим крестом, символизирующим предшествующие королевские династии, а в центре — символ Королевского дома Греции.

Во время приветствия Караманлис, намереваясь снискать расположение королевы, спросил по-гречески, как чувствует себя ее брат. Королева не ответила. Молчание затянулось. Король Хуан Карлос, который достаточно знает греческий, чтобы понять, о чем спросил гость, нашел выход из создавшегося очень затруднительного для греческого президента положения и ответил за супругу: "Он себя чувствует так... как я во времена Франко".
Потом за ужином Караманлис попытался оправдать свое предательство десятилетней давности, на что королева сухо заметила: "Господин президент, я королева Испании, и не рассказывайте мне, пожалуйста, о внутренних проблемах Греции"”.

17 и 19 января 1996 года. Во время этих двух последних встреч мы говорим о том, что произошло между принятием принцем присяги в качестве “наследника титула короля” 23 июля 1969 года и королевской присягой, которую он дал 22 ноября 1975 года. Как прожили принц и принцесса испанские эти шесть лет... в преддверии царствования.

“Здесь, в этой самой комнате, мой муж и его советники готовили речь принца перед депутатами кортесов по случаю назначения его преемником главы государства. Все было очень просто, по-семейному: сидели и работали все вместе, объединенные общей целью. Помню, что франкисты и премьер-министр Карреро Бланко требовали, чтобы принц был объявлен "наследником монархии 18 июля". Но в конце концов эту формулировку выбросили. Оставили другую: "Я продолжаю прямую линию Испанского королевского дома, в моей семье объединились две королевские ветви. Обещаю быть достойным своих предшественников". Таким образом Хуан Карлос связал монархическую и династическую тему с подтверждением лояльности законам франкистского государства, потому что перед кортесами он должен был поклясться в верности конституции — "Основному закону государства"”.

— Ваше величество, дон Хуан Карлос был озабочен, принося эту клятву?
— Да. Очень. Он не хотел, чтобы кто-нибудь когда-нибудь назвал его клятво-преступником.
— Клятвопреступником? Значит, он уже тогда думал об изменении франкистских законов?
— Да, он хотел изменить систему. Он не хотел абсолютной монархии, хотел быть королем в демократическом государстве, королем всех испанцев, какой бы партии они ни принадлежали. Это его очень беспокоило. Но Торкуато Фернандес Миранда объяснил ему, что сам Основной закон государства позволяет начать изменения системы изнутри. Он говорил: “Надо идти от закона к закону”. В этом и был смысл перехода от диктатуры к демократии: создавая новые законы, не разрывая с прошлым и избегая революционных потрясений. И совершенно ясно, что тот же вопрос встал в Испании после смерти Франко, когда Хуан Карлос уже принимал присягу как король.

— А кто придумал назвать вас принц и принцесса Испанские? Одни говорят, что это придумали вы, ваше величество, другие приписывают это Карреро Бланко.
— Да, это было какое-то удивительное совпадение. В один и тот же день с утра мы все размышляли над этим. И, вероятно, решение пришло одновременно, никто не сговаривался.
— Сеньора, я полагаю, что принц понимал, что ему придется долго ждать, пока он станет наследником... каудильо, и это ожидание не могло не идти ему во вред. А может быть, он надеялся стать королем при жизни Франко?
— Нет! Это был бы конец всему, если бы Хуанито стал королем при Франко. Франкисты именно это и предлагали — сделать его королем “Движения”... или что-то в этом роде. Но принц не хотел и слышать об этом. Встав на этот путь, нельзя было прийти к демократии. Но принц твердо знал, что будет бороться за настоящую демократию в Испании. Он также был уверен, что нельзя было резко порывать с прошлым. Следовало двигаться, как говорили тогда, “просчитывая каждый шаг”. И одним это казалось — слишком медленно, а другим — слишком быстро. Но только таким путем можно было избежать столкновений и реванша.

Двадцать третье июля 1969 года. Утром в Сарсуэле, в присутствии министра юстиции, принц принимает присягу как наследник Франко. Во второй половине дня в зале кортесов в обстановке необычайной торжественности и помпезности, которой отличались все официальные акты с участием Франко, Хуан Карлос Бурбон-и-Бурбон приносит присягу и провозглашается принцем Испании. На следующий день ему присваивается звание генерала трех родов войск — армии, авиации и флота.

Дон Хуан не приехал на церемонию. Он вообще долго не мог смириться с тем, что потерял всякую надежду на трон. Хотя королева сказала мне в категорической форме, что дон Хуан Карлос не хотел править, пока был жив Франко, нельзя отрицать, что было сделано, помимо самого принца, по крайней мере, две попытки уговорить Франко уйти в отставку и передать власть Хуану Карлосу. Адмирал Маунтбаттен, командующий средиземноморским флотом НАТО, обсуждал этот вопрос с президентом Никсоном и доном Хуаном де Бурбоном, пытаясь ускорить события.

В своих доверительных беседах с Никсоном он с похвалой отзывался о молодом наследнике Королевского дома Испании, которому “США должны помочь”. Он настаивал на том, что главе американского государства следует убедить Франко сделать завещание при жизни и возвести на трон принца-наследника. Это подтверждает Вернон Уолтерс, бывший в те годы заместителем директора ЦРУ. Он получил от президента Никсона поручение — если не секретное, то, по крайней мере, весьма конфиденциальное — посетить Мадрид и обсудить с Франко деликатный вопрос. Это произошло в 1971 году. Ответ Франко Уолтерсу был таков: с одной стороны, “принц Хуан Карлос — единственная альтернатива”, а с другой — “ наследование будет сделано своим чередом. Передайте президенту Никсону, что порядок и стабильность в Испании будут гарантированы надлежащими мерами, которые я приму в надлежащий момент”.

Королева вспоминает их первый официальный визит в США в январе 1971 года. Никсон в беседе с принцем неофициально советовал ему не тратить усилий на то, чтобы дистанцироваться от режима Франко, потому что сама его молодость, динамизм и обаяние являются залогом того, что при нем в Испании все пойдет по-другому. Но несмотря на этот совет Никсона, принц решил использовать американские средства массовой информации для изложения некоторых своих идей.

“Особенно серьезным, — замечает королева, — было его интервью газете "The Chicago Tribune". Он сказал то, о чем не принято было тогда говорить: народ Испании хочет демократических свобод. Необходимо открыть путь к демократии.

Как только мы вернулись в Мадрид, на следующий день пришел очень обеспокоенный Кастаньон де Мена: "Ваше высочество, у Франко на столе лежат ваши высказывания в американской прессе". И мой муж сказал: "Очень хорошо: я пойду и сам переведу ему на испанский". Он взял с собой газету и отправился к Франко. И как только вошел, обратился к Франко: "Мой генерал, эти заявления я сделал в Чикаго". Франко был спокоен. Улыбнулся и сказал: "Да, ваше высочество, есть вещи, которые можно говорить там, но нельзя говорить здесь... Не следует повторять здесь то, что говорится там"”.

Я попросила королеву рассказать о людях “бункера”, о тех крайне правых, что до конца противились переходу к демократии. “Они нас не любили, но не показывали этого. Они всегда были с нами корректны. И даже, казалось, симпатизировали нам. Но делали это, конечно, только из уважения к Франко... Хирон, который был идейным лидером этой группы, пришел сюда, в Сарсуэлу, после принятия Хуаном Карлосом присяги поздравить его и привел с собой других представителей старой гвардии фалангистов. Этот жест с их стороны имел в тот момент немаловажное значение. Нельзя забывать, что единственным реальным организационным началом в тогдашней Испании было "Национальное движение", на которое опирался режим Франко. И только старый парламент (кортесы) мог открыть дорогу новому. Необходимо отдать должное и тем людям, которые думали вовсе не так, как король, но не выступили против него, сохранив тем самым спокойствие в стране. Конечно, в те дни очень важна была позиция социалистов и коммунистов: но ведь власть была не у них, а у фалангистов. И эти люди нашли в себе силы уступить дорогу новому, а сами остались на обочине. Я полагаю, что об этом нужно помнить с благодарностью”.

Эта речь королевы в защиту побежденных победителей так необычна, что ошеломила меня. А потом она рассказывает о тех, кто помогал принцу устанавливать контакты с левой оппозицией за рубежом. Ведь тогда уже было две Испании, а принц хотел стать королем обеих.

Я спрашиваю, встречались ли они с кем-нибудь из социалистов, которые во времена Франко находились в подполье.
“Помню, — говорит королева, — что Фернандо Моран был с нами раз или два во время наших путешествий. Принц много беседовал с ним. Приходил к нам и один из лидеров оппозиции Луис Солана, пряча лицо под шлемом мотоциклиста.

На праздновании тысячелетия Персидской империи, на грандиозном приеме, устроенном шахом Резой Пехлеви, мы общались со многими великими мира сего. Там мы познакомились с Чаушеску, президентом Румынии. Мы тогда не знали об ужасных злодеяниях этого человека. Среди всех коммунистических лидеров он и Тито пользовались наибольшей благосклонностью Запада. Принца Хуана Карлоса тогда очень интересовало, какую позицию займут испанские коммунисты в отношении демократической монархии. И Чаушеску предложил ему: "Когда настанет время, полагаю, что могу оказаться полезным для вас". Лидер коммунистов Сантьяго Каррильо часто бывал в Румынии по приглашению Чаушеску. Прошло много времени. Мой муж стал королем. И когда ему понадобилось узнать намерения коммунистов, он вспомнил об обещании Чаушеску и послал к нему своего доверенного человека. Коммунисты беспокоили короля больше, чем социалисты, потому что они были более непримиримыми противниками режима Франко, и между ними и крайне правыми, в том числе и военными, могло произойти открытое противостояние”.

Да. Тогда сосуществовали две Испании. Точнее, не две Испании, а две половинки одной Испании... И между ними — король-канатоходец, немыслимым образом удерживающий равновесие на проволоке, потому что он действительно хотел быть королем и тех и других, королем всех испанцев.

В последний год жизни Франко, когда он перенес два тяжелых приступа болезни, принцу пришлось взять на себя исполнение обязанностей главы государства. Используя политический жаргон того времени, спрашиваю королеву о “двух временных замещениях” им Франко. Королева нервно реагирует на это.

“Никаких двух замещений не было. Было всего одно! Второй раз он взял на себя обязанности уже окончательно, после того как врачи сказали ему, что положение каудильо безнадежно. Он был у постели Франко и сказал: "Мой генерал, никто из нас, ни вы, ни я, не торопимся... Будем ждать, как пойдет развитие болезни. Даст Бог, вы снова поправитесь. Я буду рад. Но сложившаяся ситуация делает невозможным для меня наследовать вам в качестве короля, когда настанет час". Так и было: эти временные "замещения" разрушали образ будущего короля Испании. Мы обсуждали это между собой. Мы понимали, что под угрозой находилась сама идея монархии. Заместить Франко можно было один раз, но не более. Второй раз принц взял на себя обязанности главы государства уже навсегда. И не потому, что Франко умер. Даже если бы Франко оставался жив, мой муж поставил условием, что он берет на себя обязанности главы государства окончательно.
Осенью 1975 года, во время второго серьезного обострения болезни Франко, принц Хуан Карлос привлек к себе внимание соотечественников, поразил всех своим поступком, неожиданным, непредсказуемым. Испанцы уже привыкли к тому, что глава государства существует не столько физически, сколько метафизически. Франко очень редко появлялся на публике — лишь на высокой трибуне во время какого-нибудь официального акта.
И вдруг принц повел себя совсем иначе, чем каудильо. В одно прекрасное утро он завел мотор своего самолета и... высадился в пустыне на территории Испанской Сахары, на границе с Марокко, где в то время разразился острый пограничный конфликт. Тогда был организован знаменитый зеленый марш мусульман, которые перешли границу и теснили испанских солдат. Последние пребывали в полном неведении из-за бездействия верховного командования, чувствовали себя покинутыми и увязали в песках. Они готовы были уже начать стрельбу, поскольку марокканцы каждый день шаг за шагом продвигались по территории Испанской Сахары. Именно в этот момент и прилетел принц, он обратился к солдатам испанского легиона, успокоил их и разрядил обстановку.
Позднее Хасан II позвонил Хуану Карлосу: “Поздравляю вас. Теперь мы можем обсуждать проблему Сахары в спокойной обстановке”. Королю Хасану нужен был такой решительный жест. А наши солдаты смогли уйти из Сахары, не применяя силы. Это был успех”.

Мы подходим в нашем рассказе к моменту смерти Франко. “Что я чувствовала тогда? Я думала: "Ну вот и свершилось". Развязан узел, чего так давно все ждали. Жизнь наша никак не изменилась. Мой муж уже фактически был главой государства. Может показаться странным, но я тогда больше думала не о нас, а о семье Франко. Для них действительно начиналась другая жизнь. Они должны были покинуть дворец Эль Пардо, они теряли статус самой могущественной и влиятельной семьи Испании, они теряли власть. Я попыталась представить себя на их месте. Мне тогда даже припомнилось, как мы, конечно совсем при других обстоятельствах, покидали Афины, отправляясь в эмиграцию... И я постаралась в те дни быть предельно внимательной к ним, сделать все, что было в моих силах, чтобы облегчить их участь.

Благодаря дочери Франко Карменсите было представлено завещание, которое зачитал Ариас. В тот момент это было очень важно, потому что в одном из пунктов завещания говорилось о том, что испанцы должны поддержать нового короля. Ариас зачитал завещание по телевидению, и это сыграло важную роль. Франко продиктовал завещание Карменсите. Она сама напечатала его на машинке и хранила, согласно воле отца. Она могла бы скрыть завещание, но Карменсита — женщина достойная и умная. Она не только не чинила нам препятствий, но помогала. Так что она вполне заслужила титул герцогини, который ей пожаловал король.
Официальный траур в связи с кончиной Франко продолжался несколько дней и был приостановлен на время принятия королем присяги в парламенте. Я спрашивала себя: "Что мне надеть?" Было немало сомнений, но я все-таки хотела показать своим видом испанцам, что начинаются новые времена, что отныне все будет идти по-другому. И я решила надеть яркое красное платье, платье цвета подбивки плаща тореадоров”.

Во время коронации на сцене сидела вся королевская семья. В момент принятия присяги звучал королевский марш. А на стене поместили новый герб — герб короля Испании. На сцене — молодая королева: яркий наряд, прямая спина, торжествующая и слегка блуждающая улыбка... Она смотрит вниз, в зал, и видит море черных костюмов и белых рубашек, пурпурных сутан и военных мундиров. На трибуне для гостей — король Хусейн, который всегда поддерживал принца, Имельда Маркос, Пиночет, семья Вильяверде и даже няня Нани, вся в черном... Принцессы Маргарита и Пилар, жены, дети... Дона Хуана нет. Он — в Париже. Вот она видит своего брата, низложенного Константина. На мгновение встречается с ним глазами. На глаза короля наворачивается слеза. Он достает платок и сжимает его в кулаке. Видно, как поднимается и опускается его кадык. Он удержался.

Донья София вспоминает первую поездку королевской четы по Мадриду. Они с королем стоят в открытом “роллс-ройсе”, который медленно движется по улицам столицы. Машина принадлежала Франко, но на ней уже установлены новые голубые номерные знаки Королевского дома. С флангов их прикрывает конная полиция. Гарцуют кони. Попахивает свежим конским навозом. Люди кричат, аплодируют, бегут за машиной...

Рассказывает королева: “Люди кричали, очень много было людей и много чего кричали — в нашу защиту и против нас. Мы прекрасно слышали: "Франко-о-о, Франко-о-о, Франко-о-о!" — и вслед за этим: "Долой Бурбонов!", и тут же: "Да здравствует король!", "Да здравствует София!", "Да здравствует Хуан Карлос!"
А потом, когда мы вышли на балкон королевского дворца, увидели, у нас мурашки побежали по коже. Там внизу, под нами, было море людей, и они верили нам, они ждали от нас больших дел, всего за несколько дней они поверили в нас... В этот момент король сказал мне: "Это и трудно и легко: народ хочет перемен. Но мы не должны идти по гребню волны туда, куда несет нас сейчас народ. Мы не можем допустить поражения. Мы должны все сделать хорошо". И я ответила ему: "У нас все получится. У нас есть почти все, чтобы победить. Ведь надежд больше, чем страха"”.

14 февраля 1996 года. “Ты уже знаешь о трагедии? Какой ужас! Не могу поверить!.. Похоже, террорист был один и прошел прямо в кабинет... Господи, погиб такой прекрасный человек! Принц, мой сын, потрясен. Это его учитель, он был его преподавателем конституционного права... Фелипе любил его, восхищался им... Он как раз должен был на днях встретиться с королем. Ведь он стал членом Государственного Совета...”
Королева сообщает мне ужасное известие о только что совершенном покушении на бывшего президента Конституционного суда Франсиско Томаса-и-Вальенте. Она еще не может справиться с волнением, голос ее дрожит, спазмы сжимают горло.

Томас работал в своем кабинете в университете. Террорист из ЭТА вошел и двумя выстрелами в голову убил его.
“Ну что тут можно сделать? Ну на что это похоже!” Не знаю, что ей ответить. И даже не знаю, ждет ли она от меня ответа.
Я здесь уже несколько месяцев, а там, за стенами дворца, обвал событий. Вскрыты факты коррупции, внутри Социалистической партии разразился кризис, вызвавший судороги в политической жизни всей страны. Новые скандалы в связи с незаконным использованием резервных фондов. Ужаснувшая всех информация об убийствах, совершенных полицейскими специальных антитеррористических подразделений. Прослушивание телефонов важных политиков и даже самого короля. Появились книги, в которых рассказывалось о чудовищном торге политиков, нередко прикрывавшихся именем короля, о грызне политических лидеров, об аресте и заключении в тюрьму некоторых генералов и бывших высоких чинов...

Но королева ни разу не говорила со мной о том, что происходит в стране. И вот сегодня вопреки всему она сама вызывает меня на разговор о том, что произошло.
— Но почему? Почему мальчик двадцати пяти лет ставит на кон свою жизнь? Он что, не хочет жить?
— Ваше величество, тут нет разумного объяснения. Но полагаю, за всем этим стоят деньги, и большие деньги. Поэтому история ЭТА не кончится никогда.
— Но для чего?
Мы поменялись ролями. Теперь королева спрашивает, а журналистка пытается отвечать.
— Думаю, для того, чтобы дестабилизировать ситуацию. Такую же эскалацию насилия мы видим со стороны террористов из Ирландской революционной армии, хотя, казалось бы, там уже найдено политическое решение. А соперничество между Израилем и Палестиной? Кто не хочет разрешения этого конфликта? Здесь не вопрос идеологии, ваше величество. Здесь действуют подготовленные убийцы и большие деньги. За деньги можно купить все.

— Хорошо, ну предположим — деньги. Предположим, что убийце из ЭТА платят, а он рискует своей жизнью. Но остается вопрос: а он-то почему хочет делать это за деньги? Ему-то для чего эти деньги? Чтобы потом поехать загорать на Гавайские острова? — Она делает презрительный жест, ее глаза, губы выражают отвращение. — Что меня больше всего удручает, так это вообще существование в мире зла. У этих людей, таких молодых, совершенно извращенный ум. Это меня просто убивает. И ведь речь идет не только об испанском, ирландском или исламско-фундаменталистском феномене... Но бедный Томас! Тоже мне “героизм”! Убить его было так же просто, как любого испанца на улице города! И они еще претендуют на то, чтобы предстать перед миром как “непобедимое войско”! Нет, терроризм — это зло и ничего больше.

Сегодня впервые за многие месяцы наших бесед с королевой нас часто прерывают: адъютант приносит какие-то бумаги, то и дело звонит внутренний телефон... Мы начали говорить об отставке председателя правительства Адольфо Суареса в 1981 году. Я излагаю целую обойму причин, объясняющих эту отставку: “Потерял доверие правых, которые голосовали за него. Не сумел завоевать левоцентристские голоса, которые отошли к Фелипе Гонсалесу. Устал от давления "невидимой власти": банки, предприниматели, военные... Нападки баронов в его собственной партии, пытавшихся выдернуть из-под него кресло. А может быть, и сам король начал уставать от него...”

Королева выслушала меня до конца. Она не говорит, согласна со мной или нет и не вступает в дискуссию. Но добавляет еще один аргумент, и очень точный:

“Важнее всего было то, что Адольфо понял, что в демократическом обществе лидер должен получить широкую народную поддержку, иметь свою крепкую партию. Таковой у него не было. Он был поставлен сверху, назначен королем. Партия "Союз демократического центра (СДЦ)", собственно, не была его партией, в нее входило несколько видных политиков, которые без конца спорили между собой...”

Чувствуется, что королева питает к Адольфо Суаресу искреннюю симпатию. С ним они прожили рядом, бок о бок, самые напряженные, трудные, опасные времена, когда все они осознавали, что пишется история страны.
“Суарес — это личность, это настоящий кабальеро, он был для нас родным человеком, очень щедрым и преданным другом...”

Pilar Urbano. Madrid

по материалам журнала «Дружба народов»,

Виртуозы Москвы - Eduard Strauss-Without Brakes(Ohne Bremse)
[250x342]