Это цитата сообщения stewardess0202 Оригинальное сообщение
Александр Сергеевич Пушкин и его современники в портретах. Часть 4/ Пушкин и Жуковский. История дружбы
Портрет Марии Дмитриевны Шеппинг (1800-1874). Э. П. Рокштуль (1764-1824). 1823 г., Слоновая кость, акварель, гуашь, лак 13,5 х 7,7 см, (овал). Музей В. А. Тропинина и московских художников его времени, Москва
Мария Дмитриевна Шеппинг - урожденная Черткова, сестра А. Д. Черткова — близкого знакомого А. С. Пушкина, известного ученого, собирателя Чертковской библиотеки.
С 1822 года жена барона Отто Густава Шеппинга, генерал-майора, участника войны 1812 года.
Портрет Яковлева Михаила Лукьяновича (1798-1841). Неизвестный художник 1810-ые годы, бумага, цветной карандаш, акварель. 12 х 9,5 см, музей им. А. С. Пушкина, Москва
Михаил Лукьянович Яковлев (1798 — 1868), лицейский товарищ Пушкина, родился в Москве в семье статского советника. До Лицея учился в московском Благородном пансионе.
Директор Лицея Е. А. Энгельгардт писал о Яковлеве, что он «талантлив во всем, особенно же в риторике, мимике и музыке». С первого года Яковлев был одним из лидеров курса. Его острый ум и наблюдательность наряду с изумительной пластичностью сделали его творцом живых карикатур. Прозвища его — Паяс — 200 номеров и Комедиант. Пушкин очень любил веселого и доброго Яковлева, был с ним весьма близок и даже в чем-то соперничал.
Н. И. Уткин (1780-1863). Портрет Ивана Дмитриевича Якушкина. 1816 г., бумага, акварель. 15 х13 см. Государственный музей им. А. С. Пушкина, Санкт-Петербург
Один из первых и самых активных участников декабристских тайных обществ, автор философских трудов. Был сторонником цареубийства и сам вызывался совершить его.
Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнажал
Цареубийственный кинжал.
«Евгений Онегин», гл. Х
Пушкин познакомился с Якушкиным в Петербурге у П. Я. Чаадаева в январе 1820 года, а затем встречался с ним осенью того же года в Каменке, в имении Раевских-Давыдовых. Якушкин поразил поэта знанием наизусть многих его стихов; «...а между тем, — писал позднее Якушкин в своих «Записках», — все его ненапечатанные сочинения... были не только всем известны, но в то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть».
Якушкин был приговорен к 20 годам каторжных работ; всего провел в Сибири 30 лет; в 1856 году возвратился в Москву, где вскоре и умер.
Портрет выполнен известным гравером Н. И. Уткиным в год основания первого декабристского общества «Союз спасения», членом и организатором которого был Якушкин.
А. С. Пушкин и В. А. Жуковский
История дружбы
по материалам рассказа Н. Эйдельмана.
Рисунок Е. Флеровой, журнал "СМЕНА" 1980-ые г.
Пушкин и Жуковский — ближайшие друзья, на «ты»: истина столь привычная, что мы уже не замечаем в этих отношениях ничего необыкновенного. Меж тем судьба очень старалась их развести. Детство и ранняя юность двух поэтов не имеют почти ничего сходного:
Пушкин, 1799 года рождения, — отпрыск хотя и небогатого, но знатного московского рода;
Жуковский же, родившийся в 1783-м, на 16 лет раньше, собственно говоря, даже и не Жуковский: тульский помещик Афанасий Бунин попросил местного солдатика привести «хорошенькую басурманочку». Тот выполнил просьбу бывшего барина: доставил в бунинский гарем юную турчанку Сальху, которая 29 января 1783 года родила сына Василия.
Можно сказать, что тогда мальчик приобретет нескольких известных родственников — знаменитую в свое время поэтессу Анну Бунину, а также Ивана Алексеевича Бунина (законного сына еще одного из представителей той же фамилии).
Однако Буниным Жуковский не станет. По воле отца его под любой фамилией легко могли бы зачислить в крестьяне или мещане; тогда путь к высокому образованию, литературе был бы очень затруднен, практически закрыт, и, наверное, стало бы в России поэтом меньше...
Бунин пригласил бедного дворянина Андрея Жуковского, который пользовался щедротами богатого соседа, и тот записал новорожденного своим сыном. «Василий Афанасьевич Бунин» сделался дворянином Василием Андреевичем Жуковским. От малограмотной, безответной матери никогда не отказывался, любил, помогал.
В тот год, когда родился Пушкин, Жуковский благодаря хлопотам отца находится в одном из лучших дворянских заведений, Благородном пансионе при Московском университете, и вскоре заводит знакомство с Карамзиным, братьями Тургеневыми, братьями Сергеем Львовичем и Василием Львовичем Пушкиными.
С маленьким же, курчавым Александром Сергеевичем пока что обыкновенное знакомство 20-летнего начинающего поэта с 4-летним «не подозревающим»...
1816 год
33-летний Жуковский появляется в Царском Селе и заново знакомится с 17-летним Пушкиным.
Много ли общих тем? Вряд ли. Но одна из них, вероятно, причудливые «турецкие корни»: прадед Пушкина тоже ведь доставлен из Турции, и, парадокса ради, напомним, что тут замешана еще одна литературная семья: Ганнибала переправлял в Россию прапрадед Льва Толстого, посол Петра I в Стамбуле Петр Андреевич Толстой...
Жуковский вдвое старше, формально мог бы даже быть отцом Пушкина; он знаменитый поэт, автор обошедшего всю страну «Певца во стане русских воинов»; тогда и позже стихи, переводы Жуковского столь известны читающей публике, как будто всегда существовали.
Кольцо души-девицы
Я в море уронил...
Кто скачет,
кто мчится под хладною мглой?
Ездок запоздалый,
с ним сын молодой...
О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет,
Но с благодарностью: были....
Мы сегодня слишком — увы! — привыкли к распространенному типу важного, маститого поэта, чтобы не удивиться дружбе более чем знаменитого Жуковского с молодым человеком, поэтическая слава которого еще не утвердилась даже в стенах лицея. Жуковский к тому же успел пройти нелегкий путь унижений, страданий: любовь к родственнице, Маше Протасовой, отказ ее родителей из-за «сомнительного происхождения» Василия Андреевича...
Думал он жаловаться на высочайшее имя, но затем не захотел, решил, что такими средствами счастье не создается.
С этих пор грустные восточные глаза Жуковского — еще печальнее; беспечная же юность Пушкина пока не омрачена «грозным временем и грозными судьбами»...
И тем не менее буквально с первых встреч старший и младший подружились: отношения близкие, веселые, творческие и, главное, совершенно равные.
Вскоре с единомышленниками они уже заседают в знаменитом литературном обществе «Арзамас», где не было проблемы отцов и детей, где все были дети и 17-летний Пушкин, и вдвое старшие Жуковский, Батюшков, Денис Давыдов, и даже 50-летний гость Карамзин: шуточки на равных, обмен стихами, никто никого не поучает.
Сильно подозреваем, хотя и не настаиваем, что всем известная надпись на портрете Жуковского, подаренном автору «Руслана и Людмилы»,— «Победителю-ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму...» — не совсем серьезная, сдобренная арзамасским юмором: здесь ведь не было обычая делиться на учителей и учеников, подобная «табель о рангах» скорее пристала литературным противникам «Арзамаса», чинной, по-старинному чопорной «Беседе любителей русского слова».
Пушкин в некотором отношении ученик Жуковского — и тем больше доводов, что говорить о том надо смеясь...
Так или иначе, живые, творческие отношения двух поэтов сохраняются навсегда, хотя подвергаются постоянным, непростым испытаниям. Пушкину приходится регулярно выслушивать житейские нравоучения и наставления Жуковского (пусть в шутливой, арзамасской форме); Жуковскому же нужно считаться с самим фактом существования пушкинской поэзии. Мысль, что старший именно с этой поры все больше уходит в переводы, как бы «не смея» сочинять при Пушкине, высказывалась неоднократно, — и в этом, конечно, есть доля истины. Пушкин часто читал стихи Жуковского наизусть и если вдруг ошибался в слове, то Жуковский это слово тотчас заменял...
Серьезное испытание для мэтра - естественное для настоящего мастера!
Карамзин пристраивает Жуковского ко двору — сначала для обучения русскому языку Александры Федоровны, жены Николая I, а затем для воспитания наследника, будущего Александра II.
По этому поводу многие знакомые, особенно декабристы, высказывали неудовольствие, намекали, что «бедный певец» изменяет самому себе, продается верховной власти. Однако ближайшие друзья, Пушкин, Вяземский, отнюдь не разделявшие умеренных политических взглядов Жуковскогo, горячо его защищали, доказывали, что Василий Андреевич — «представитель грамотности возле трона безграмотного». В конце концов даже революционеры соглашались, что другому бы человеку придворная служба — гибель, но Жуковскому «с такими глазами» — все можно, везде будет хорош.
За свою жизнь Василий Андреевич сумел помочь Гоголю, Лермонтову, Баратынскому, Шевченко, Герцену, Киреевскому, многим декабристам...
Если говорить коротко, то сумел — словом, советом, рекомендацией, деньгами — помочь, пожалуй, всей литературе, культуре.
Я слышал, как один современный лектор жалел поэта, часто отвлекавшегося от творчества ради «общественной работы». Осмелимся утверждать, что Жуковский вообще бы не смог сочинять, если бы так постоянно не «мешал сам себе».
Наверное, каждой культуре, каждому молодому поколению нужны вот такие добрые «дядьки», естественные, а не нудно-искусственные наставники.
В русской словесности, впрочем, мы постоянно видим такую преемственность: Державин немало помог Карамзину (который был на двадцать три года моложе), Карамзин поддержал младшего семнадцатью годами Жуковского.
Есть легенда, будто один известный поэт (называют Брюсова, но не его одного) ссудил деньгами начинающего; когда молодой «вышел в люди», он захотел вернуть долг, но старший завещал — отдать тому новичку, кому очень понадобится... И так, говорят, ходит по России «брюсовская» (или, может быть, «жуковская»?) тысяча — от старших к младшим...
Легенды легендами, а добрый дядька, «отче Василий Андреевич», помогал и помогал. Всем. И Пушкину, наверное, более всего, потому что тот сильнее всего в помощи нуждался. Младший неоднократно обращается к старшему в стихах, а однажды напишет лучший «портрет» Жуковского:
Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль;
И внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль
И резвая задумается радость.
Завистливая даль веков: кто научил так писать 19-летнего шалуна? И как же беззащитен такой гений...
ПОМОЩЬ
ПОМОЩЬ ПЕРВАЯ
В 1820 году над юным поэтом за его вольные стихи, эпиграммы нависла угроза Соловков или Сибири. Петербургский генерал-губернатор Милорадович вызвал к себе, Пушкин смело записал десятки своих крамольных строк — Милорадович подобрел, обещал хлопотать, но опасность оставалась. Известно, что Пушкин даже пал духом: не хотел в ссылку, чувствовал, что не выдержит, погибнет.
У хорошего человека, однако, хорошие друзья. Главным заступником был Карамзин, но именно Жуковский явился «посредником» между ними, не давая покоя историографу, чтобы помог, спас... Карамзин взял с Пушкина слово «два года ничего не писать против правительства» — и уже по одной этой подробности мы видим, что старшие отнюдь не обличали младшего: в последнем случае они, наверное, потребовали бы от Пушкина, чтобы он никогда не сердил власть; теперь же в нравоучениях, конечно, присутствует арзамасская насмешка: «Ну, уж если никак не можешь утихомириться, помолчи хоть два года, а потом как хочешь...».
И вместо смертельно опасной для нервного, впечатлительного Пушкина северной или восточной ссылки царь переводит его «по службе» на юг.
В рекомендации, сопровождавшей Пушкина в Кишинев, значились имена двух поручителей — Карамзина и Жуковского... В мае 1820 года Пушкин и Жуковский расстаются на семь лет. Впрочем, в те небыстрые времена подобные разлуки для дружбы не помеха.
ПОМОЩЬ ВТОРАЯ
Второй раз — в конце 1824 года.
Сосланный в Михайловское, поэт раздражен клеветой врагов и мнимых друзей.
Как бороться с клеветой? Вызвать на дуэль, убить «невидимку»? Но этим ничего не рассеять, не доказать. Или молчать, не оспаривать?
При высочайшем чувстве чести и нервной ранимости поэта ситуация была печальной и опасной. Мы ее, может быть, недооцениваем, а ведь похоже, на то, что случится в 1836 — 1837 годах.
Пушкин поговаривал о самоубийстве. Не забудем, что поэту двадцать пять лет; несправедливая ссылка, нелепая ссора с отцом, из которой могут выйти еще большие неприятности, — «пахнет палачом и каторгой»... И сверх того любовь и разочарование на юге, новые увлечения здесь. Броситься в омут, в первую попавшуюся дуэль, битву, заговор, побег - все это было возможно.
Постоянно сожалея о короткой, на тридцать восьмом году оборвавшейся жизни поэта, мы должны помнить о крае гибели, у которого он находился двадцатипятилетним: еще шаг — и не был бы окончен «Евгений Онегин», не родились бы на свет «Медный всадник», «Маленькие трагедии», «Повести Белкина»... Страшно даже произнести!
Дружеская помощь, утешение были чрезвычайно своевременными. И опять Жуковский, за сотни верст, в Петербурге, почувствовал! И написал Пушкину письмо:
«На все, что с тобою случилось, что ты сам на себя навлек, у меня один ответ: ПОЭЗИЯ. Ты имеешь не дарование, а гений... Ты рожден быть великим поэтом; будь же этого достоин. В этой фразе вся твоя мораль, все твое возможное счастие и все вознаграждения. Обстоятельства жизни, счастливые или несчастливые, шелуха. Ты скажешь, что я проповедую с спокойного берега утопающему. Нет! я стою на пустом берегу, вижу в волнах силача и знаю, что он не утонет, если употребит свою силу, и не только показываю ему лучший берег, к которому он непременно доплывёт, если захочет сам. А я обнимаю тебя. Плыви, силач... По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе».
Как важно иметь друга, способного вовремя найти такие слова!
Разумеется, только в плохих романах срабатывает примитивная схема: друг пришел на помощь — сразу все уладилось. Разумеется, Пушкин сам искал выхода, а Жуковский угадал его стремления... Две силы, своя и дружеская, соединились.
Обратимся к черновым, интимным строкам «Вновь я посетил...».
Утрачена в бесплодных испытаньях
Была моя неопытная младость,
И бурные кипели в сердце чувства
И ненависть и грезы мести бледной.
Но здесь меня таинственным щитом
Святое провиденье осенило,
Поэзия, как ангел-утешитель,
Спасла меня, и я воскрес душой.
Выход из кризиса найден. Поэзия — это новые стихи 1825 года, новые главы «Евгения Онегина» и прежде всего «Борис Годунов». Наверное, потому Пушкин любил это свое сочинение больше всего, что оно помогло спастись, понять (как писал Пушкин летом 1825 года), что «духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить».
Но разве Пушкин не знал — и год, и два, и пять лет назад,— что может творить? Разве не создал уже множество замечательных произведений?
Да, создал; но именно теперь, в Михайловском, понял, что может творить на европейском, мировом уровне.
«Поэзия, как ангел-утешитель, спасла меня...».
Никто не радовался сильнее Жуковского, так и не узнавшего до конца своих дней, что такое зависть.
ПОМОЩЬ ТРЕТЬЯ
Тогда, в середине 1820-х годов, кроме моральной поддержки, очень скоро потребовалось и новое, практическое заступничество.
В начале 1826 года, после поражения декабристов, Жуковский, опять же вместе с Карамзиным, ведет сложную, нам во многом невидимую работу по вызволению Пушкина. Двадцать декабристов показали, что вольные стихи Пушкина сформировали их мировоззрение, чтением пушкинского «Кинжала» Бестужев-Рюмин скреплял клятву Общества Соединенных славян совершить цареубийство.
Если бы Пушкин уже не находился в ссылке, его наверняка бы привезли в столицу. Меж тем поэт, не зная, много ли против него материалов, надеется, что Жуковский опять поможет. Общему другу Плетневу пишет 7 марта 1826 года (и это послание перехватывается, недоброжелательно трактуется властями): «При сем письмо Жуковскому в треугольной шляпе и в башмаках. Не смею надеяться, но мне бы сладко было получить свободу от Жуковского, а не от другого — впрочем, держусь стоической пословицы: не радуйся нашед, не плачь потеряв».
Письмо «в треугольной шляпе и в башмаках», то есть формальное, по всем правилам написанное прошение об освобождении, которое друг мог бы пустить в ход, — оно пока что успеха не имеет. Жуковский отчетливо представляет, сколь низки в апреле 1826 года акции Пушкина-верноподданного, и пишет в Михайловское любопытный ответ:
«Что могу тебе сказать насчет твоего желания покинуть деревню? В теперешних обстоятельствах нет никакой возможности ничего сделать в твою пользу. Всего благоразумнее для тебя, остаться спокойно в деревне, не напоминать о себе и писать, но писать для славы. Дай пройти несчастному этому времени...
Ты ни в чем не замешан — это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством. Ты знаешь, как я люблю твою музу и как дорожу твоей благоприобретенною славою ибо умею уважать Поэзию и знаю, что ты рожден быть великим поэтом и мог бы быть честью и драгоценностию России.
Но я ненавижу все, что ты написал возмутительного для порядка и нравственности. Наши отроки (то есть все зреющее поколение), при плохом воспитании, которое не дает им никакой подпоры для жизни, познакомились с твоими буйными, одетыми прелестью поэзии мыслями; ты уже многим нанес вред неисцелимый. Это должно заставить тебя трепетать. Талант ничто. Главное, величие нравственное.
— Извини зти строки из катехизиса. Я люблю и тебя и твою музу, и желаю, чтобы Россия вас любила. Кончу началом: не просись в Петербург. Еще не время. Пиши Годунова и подобное: они отворят дверь свободы».
Постоянный заступник, Василий Андреевич, очевидно, только что побеседовал с кем-то из очень осведомленных, может быть, даже с наиболее осведомленным лицом. Подчеркивая в своем письме «писать для славы», Жуковский умоляет, предостерегает не писать для других целей, то есть — нелегально, в обход цензуры и типографии. Больше того, Жуковский, очевидно, уверен, что его послание будет вскрыто, и посему употребляет сильные обороты не только для вразумления непутевого поэта, но и для «всевидящих».
«Я ненавижу то, что ты написал возмутительного...», «талант ничто...» — разве Василий Андреевич на самом деле так думал? Жуковский, конечно, не показал наверху сдержанного, холодного прошения Пушкина (от 7 марта), предназначенного для передачи важнейшим персонам и кончавшегося так:
«Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя, и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости».
Однако не таков был Жуковский, чтобы отступиться, не попытаться хоть что-нибудь сделать. Вместе с близким к смерти Карамзиным он старается внушить новому царю Николаю I, что нельзя опираться только на палачей и держиморд, что выгодно не отпугнуть культурные силы, а для того, между прочим, вернуть Пушкина.
Среди нескольких свидетельств об этих хлопотах отметим один секретный дипломатический документ, где прямо говорилось о стараниях Жуковского и о том, что «по настоятельным просьбам историографа Карамзина, преданного друга Пушкина и настоящего ценителя его таланта, император Николай, взойдя на трон, призвал поэта».
Царь «послушался», вызвал Пушкина из заточения; Карамзина в это время уже не было в живых, а Жуковский, естественно, молчал: он вообще никогда не хвастал добрыми делами. В этом же случае молчание было особенно необходимо — чтобы не подорвать «авторитет» монарха, чтобы никто не мог сказать, будто Николай I никогда сам не догадался бы вернуть Пушкина без благих советов Карамзина и Жуковского...
Так Василию Андреевичу удалось в третий раз спасти своего великого друга.
ПОМОЩЬ
В ЧЕТВЁРТЫЙ РАЗ
С тех пор прошло восемь лет. Жуковский, искренне считавший, что Пушкину пристало быть во дворце, у трона, радовался «перемирию», некоторым милостям, что великий поэт получал во дворце.
Разумеется, смешно преувеличивать здесь влияние старшего на младшего; усилия Жуковского потому лишь встречали известное сочувствие Пушкина, что он сам в этот период был склонен к иллюзиям, сам находил пользу и резон в общении с верховной властью.
Жуковский, без сомнения, легче принимал существующий порядок вещей, однако важно обратить внимание на существенную черту «придворного поведения» двух поэтов. Каждый считал абсолютно необходимым сохранение личного достоинства перед царем и правительством.
Обучая наследника, Жуковский вздыхает о его суетности, легкомыслии; разговаривает с ним довольно строго, откровенно; на Благовещеньи, когда будущий Александр II, по обычаю, выпускает на волю птичку, учитель говорит, что когда-нибудь, возможно, он так же освободит крестьян...
Жуковский угадал, хотя и не дожил, хотя крепостные были освобождены, конечно, вследствие более серьезных причин, чем воспоминания царя о своем учителе...
Пока же, в начале 1830-х, «царедворец» Жуковский часто вступает в конфликты с царем и Бенкендорфом, «предстательствуя» за тех или иных лиц.
Подобный эпизод разыгрался, например, в начале 1832 года, когда Жуковский поручился за «благонамеренность» молодого, талантливого, благородного литератора Ивана Киреевского (подвергшегося преследованию за свой журнал «Европеец»).
Николай I, рассерженный «упрямством» главного наставника своего сына, спросил: «А за тебя кто поручится?».
Между царем и Жуковским произошла сцена, вследствие которой Жуковский заявил, что коль скоро и ему не верят, то он должен тоже удалиться; на две недели он приостановил занятия с наследником.
Николай извинился, помирился, но «Европеец» не был разрешен.
Инцидент как бы исчерпан — до новых попыток заступничества.
В начале 1834 года Жуковскому тем не менее казалось, будто положение Пушкина достаточно твердое, благоприятное, безоблачное. Правда, поэта только что сделали камер-юнкером, но при том царь сказал В. Ф. Вяземской, что надеется — Пушкин «принял похорошему свое назначение. До сих пор он сдержал данное мне слово, и я был доволен им».
29 января 1834 года Жуковский беззаботно приглашает Пушкина к себе на именины:
«... и будет у меня ввечеру семейство Карамзиных, Мещерских и Вяземских; и будут у меня два изрядных человека графы Вьельгорские, и попрошу Смирнову с собственным ее мужем; да, может быть, привлеку и привлекательную Дубенскую; вследствие сего прошу и тебя с твоею грациозною, стройносозданною, богинеобразною, мадонистою супругою пожаловать ко мне завтра (во вторник) в 8-мь часов откушать чаю с бриошами и прочими вкусными причудами; да скажи об этом и домашнему твоему Льву. Уведомь, будешь ли, а я твой богомолец Василий».
Письмо писано 29 января, в день рождения Жуковского. Ровно за три года до смерти Пушкина.
День каждый, каждую годину
Привык я думой провождать.
Грядущей смерти годовщину
Меж их стараясь угадать...
Веселое приглашение за пять месяцев до вспышки, открывавшей финальную трагедию...
Весной - на почте вскрыли письмо Пушкина к жене, доставили текст Николаю, и царь охотно прочитал да еще выразил неудовольствие следующими строками (о двух Александрах — старшем сыне Николая I и старшем сыне Пушкина):
«К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди; и мне, вероятно, его не видать... Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тезкой; с моим тезкой я не ладил. Не дай бог ему идти по моим следам, писать стихи и ссориться с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет».
Пушкин узнает о перехвате своего письма и 10 мая записывает: «Несколько дней тому получил я от Жуковского записочку из Царского Села. Он уведомил меня, что какое-то письмо мое ходит по городу и что государь об нем ему говорил». Пушкин занес далее в дневник гневные строки по поводу этой истории:
«Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстеве отзывался я не с умилением и благодарностью. Но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться — и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть самодержавным».
Пушкин демонстративно подает в отставку. 30 июня 1834 года Бенкендорф от имени царя передал разрешение на отставку; в архивы же доступ запрещался, «так как право сие может принадлежать единственно людям, пользующимся особенною доверенностию начальства».
Тогда-то в эти дела горячо вмешивается Василий Андреевич Жуковский. Все его усилия были направлены к примирению сторон. В ход пущено многое:
Пушкину, к примеру, доказывается «глупость» его поведения; за этой формулой скрыта мысль, постоянно обсуждаемая двумя поэтами, — о необходимости служить России, пренебрегая мелкими уколами, неприятностями.
Пушкин, по мнению Жуковского, как бы ставил свое, личное благо выше общего.
Кроме того, затронут чувствительный для Пушкина мотив «неблагодарности», то есть «забывчивости»:
царь, мол, в 1826-м отпустил на волю, «облагодетельствовал»...
Наконец Жуковский добивается у царя фразы: «...пускай он (Пушкин) возьмет назад свое письмо», и это толкуется лестно для пушкинского самолюбия:
«по всему видно, что ему (царю) больно тебя оттолкнуть от себя».
Жуковского позже не раз упрекнут потомки, что не следовало Пушкина уговаривать, что отставка была бы «спасением».
Надо думать, после и сам Жуковский не раз себя казнил, что «не отпустил» друга-поэта. Однако «вмешательство» Жуковского в дело об отставке, было вызвано вовсе не стремлением внушить Пушкину «верноподданничекие» чувства или же «сыграть на руку» царю. В защиту Жуковского можно снова сказать, что, если бы Пушкин принял решение твердое (как в дни его последней дуэли), то ни Жуковский, ни кто другой не смогли бы на него повлиять.
Меж тем в 1834-м старший поэт хорошо знал, что младший и сам не уверен точности своих действий; что с архивами связаны главные творческие планы Пушкина (Пугачев, Петр I), отставного же к секретным бумагам не допустят; что, наконец, без помощи царя будет чрезвычайно мудрено распутать сложнейшие домашние финансовые обстоятельства.
Трижды в эти июльские дни 1834 года Жуковский заставил Пушкина переписать прошение. Чувствуя свою правоту, поэт вынужден был извиняться за «легомыслие». Впрочем, даже в третьем варианте послания Бенкендорфу, которое Жуковский счел пригодным для предъявления монарху, Пушкин нашел возможность намекнуть на обиды и несправедливости:
«Если в течение этих восьми лет мне случалось роптать, то никогда, клянусь, чувство горечи не примешивалось к тем чувствам, которые я питал к государю».
Наиболее же откровенно Пушкин высказался в письме к Жуковскому, написанном в тот же день, 6 июля 1834 года:
«Теперь, отчего письма мои сухи? Да зачем же быть им сопливыми? Во глубине сердца своего я чувствую себя правым перед государем; гнев его меня огорчает, но чем хуже положение мое, тем язык мой становится связаннее и холоднее. Что мне делать? просить рощения? хорошо; да в чем?».
Пушкин извинялся, не чувствуя вины.
ЗАЩИТА
ПОСЛЕ ССОРЫ
Пушкина «простили». Подобного унижения он не испытывал никогда. Прежде он писал, что «перемена жизни почти необходима»; теперь она стала абсолютно необходимой — но столь же невозможной.
Эхо случившегося звучит в тех письмах, что Пушкин, оставшись в летнем Петербурге, регулярно пишет жене в Полотняный завод. Одно за другим бедуют признания:
«На днях я чуть было беды не сделал: с тем чуть было не побранился» (11 июля).
Около 14 июля: «На днях хандра меня взяла: подал я в отставку. Но получил от Жуковского такой нагоняй, а от Бенкендорфа такой сухой абшид, что я вструхнул, и Христом и богом прошу, чтоб мне отставку не давали. А ты и рада, не так? Хорошо, коли проживу я лет еще 25, а коли свернусь прежде десяти, так и не знаю, что ты будешь делать и что скажет Машка, а в особенности Сашка. Утешения мало им будет в том, что их маменька ужас как мила была на аничковских балах... главное, что я не хочу, чтоб могли меня подозревать в неблагодарности...».
Наконец, важнейшие слова: «Я не писал тебе потому, что свинство почты так меня охолодило, что я пера в руки взять был не в силах. Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, буквально приводит меня в бешенство. Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности невозможно: каторга не в пример лучше. Это писано не для тебя».
Кроме приведенных выдержек из писем (явно рассчитанных на непрошеных читателей — чего стоит фраза «это писано не для тебя»!) — кроме этого, заметим красноречивое отсутствие одного письма, так и не написанного поэтом: письма к царю, которое в исключительных случаях можно было направлять не через Бенкендорфа, а прямо «на высочайшее имя» (Пушкин несколько раз прибегал к этому средству). Здесь же он ни на минуту не считает себя виноватым и не пишет Николаю I, в сущности, оттого, что за царя стыдится.
Частный эпизод имеет для поэта типический, обобщающий смысл. Честь превыше всего; холопом не следует быть ни у бога, ни у царя, при всем уважении к правителям, земному и небесному.
Пушкин абсолютно убежден только в сохранении личной свободы, пускай сначала в дворянском кругу, а потом все шире, — только здесь залог того, что какие-либо существенные перемены в стране будут основательны, привьются, пустят корни. В мире же шутов и льстецов реформы не гарантированы, не в «природе вещей »...
Николай вторгся на ту свободную, независимую территорию, куда поэт не пустит даже царя небесного. Пушкин, повторим, впервые в жизни унизился, извинился, считая себя правым. Именно после этого в его стихах появляются строки о скорой смерти —
Предполагаем жить,
И, глядь, как раз умрем...
Поэт явно чувствует: что-то надломилось: обстоятельства сгущаются, новые сочинения, журнал «Современник» расходятся плохо, долги растут (в конце их будет 138 тысяч рублей). Насмешки, «мелочные обиды, ничтожные сами по себе, становятся зловещим признаком приближающегося кризиса...
И вот Пушкину 37 лет. Недавно умерла мать, отец в Москве, брат на Кавказе, любимая сестра в Польше; далеко разметаны по всему миру Пущин, Нащокин, Соболевский. Из ближайших друзей в Петербурге только Жуковский и Вяземский.
4 ноября 1836 года поэт получает анонимный пасквиль и тут же посылает вызов Дантесу.
ЗАЩИТА ПЯТАЯ, ШЕСТАЯ
После 1820-ro, 1824-го, 1826-гo, 1834-ro — беда 1836-го... Роль Василия Андреевича в «примирении сторон» подробно изучена Щеголевым и другими пушкинистами. И опять раздавались голоса насчет сомнительности некоторых приемов Жуковского, будто бы в ряде случаев он словно одной меркой мерил Пушкина и его противников...
С этим трудно согласиться. Жуковский как мог, как умел старался расстроить поединок, избавить Пушкина от малейшей угрозы насильственной смерти. Ситуация была запутанной, тяжелой, у Жуковского получалось далеко не все; в конце концов, мы знаем, Пушкин начал от него таиться и, формально согласившись на примирение, отнюдь не простил врагам и оскорбителям.
Тем не менее Жуковский до конца оставался ближайшим, родным Пушкину человеком. Его отчаянные усилия в начале ноября остановили неминуемую, казалось бы, дуэль, но через короткий срок опасность снова увеличивается.
После анонимного пасквиля следующий важный эпизод — 21 ноября 1836 года.
К этому дню поэт приготовил страшный удар по своим противникам: собрался одновременно отправить убийственное, оскорбительное письмо Геккернам — и послание Бенкендорфу (а в сущности, царю), где излагал свои мотивы открыто, не таясь ни перед обществом, ни перед властью.
И снова обо всем узнает Жуковский (от Владимира Соллогуба, которого Пушкин познакомил со своим планом). И снова Василий Андреевич кидается к царю, шефу жандармов, Пушкину — заклинает, уговаривает...
Поэт в конце концов писем не посылает. Его вызывает Николай и требует дать слово, что скандала не будет.
В шестой раз дорогой ценой Жуковский, можно сказать, встал между Пушкиным и его смертью. Однако его сил против разгоравшегося пушкинского гнева уже не хватало.
В январе 1837 года ситуацию взрывает какая-то «мелочь», еще одна едва заметная окружающим «мелочная обида», искра, попавшая в накаленную, близкую к взрыву атмосферу (казарменный каламбур Дантеса, с которым он обратился к Н. Н. Пушкиной на балу у Воронцовой-Дашковой или что-то иное).
В седьмой раз Жуковский не сумел кинуться грудью на защиту друга-поэта.
КОНЕЦ
СУДЬБЫ СВЕРШИЛСЯ ПРИГОВОР...
И вот последний описанный Жуковским разговор двух друзей от колыбели до гроба, в день рождения Жуковского, в день смерти Пушкина, — 29 января 1837 года:
«Жизнь кончена!» — повторил он внятно и положительно, «Тяжело дышать, давит!» — были последние слова его.
В эту минуту я не сводил с него глаз и заметил, что движение груди, доселе тихое, сделалось прерывистым. Оно скоро прекратилось. Я смотрел внимательно, ждал последнего вздоха; но я его не приметил. Тишина, его объявшая, казалась мне успокоением. Все над ним молчали.
Минуты через две я спросил: «Что он? — «Кончилось»,— отвечал мне Даль. Так тихо, так таинственно удалилась душа его. Мы долго стояли над ним молча, не шевелясь, не смея нарушить великого таинства смерти, которое свершилось перед нами во всей умилительной святыне своей.
Когда все ушли, я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для отдыха после тяжелого труда.
Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это был не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание.
Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить:
«Что видишь, друг?».
Так простился Василий Андреевич Жуковский с Александром Сергеевичем Пушкиным...
Потом стали жить без Пушкина.
Жуковский сразу получил царский приказ — разобрать бумаги погибшего; вскоре к нему был приставлен для надзора жандармский генерал-майор Дубельт. Среди всех тяжелейших огорчений Василию Андреевичу пришлось пережить еще одно: кто-то подглядел, что он вынес какие-то бумаги.
Жуковский действительно вынес — письма Натальи Николаевны. И когда был об этом спрошен, то взорвался горячим, бешеным русско-турецким гневом, заставляя вспомнить мудрую восточную пословицу — «бойтесь гнева доброго человека».
Жуковский ответил, что приказа обыскивать Наталью Николаевну никто не давал; но уж поскольку ему велели прочесть все бумаги самого Пушкина, то он не скрывает, что на этом основании прочитал... письма к поэту самого Бенкендорфа!
Иначе говоря: велели проникнуть в пушкинские секреты, так вот вам и секреты жандармские!
Жуковский написал страшное, убийственное письмо Бенкендорфу. Его опубликовал много лет спустя П. Е. Щеголев, но не мог доискаться, было оно отправлено или нет?
Мы полагаем, что скорее всего было; если же в последнюю минуту Жуковский все-таки оставил листки в столе, то отнюдь не из страха за себя: его могла остановить лишь боязнь повредить семье Пушкина, воспрепятствовать льготам, которые в то время царь предоставил вдове и сиротам.
Так или иначе, послание было написано, вероятно, показано друзьям, произнесено устно. Между прочим, там говорилось:
«В одном из писем вашего сиятельства нахожу выговор за то, что Пушкин в некоторых обществах читал свою трагедию прежде, нежели она была одобрена. Да что же это за преступление? Кто из писателей не сообщает своим друзьям своих произведений для того, чтобы слышать их критику? Неужели же он должен до тех пор, пока его произведение еще не позволено официально, сам считать его непозволенным?
Чтение ближним есть одно из величайших наслаждений для писателя. Все позволяли себе его, оно есть дело семейное, то же, что разговор, что переписка. Запрещать его есть то же, что запрещать мыслить, располагать своим временем и прочее. Такого рода запрещения вредны потому именно, что они бесполезны, раздражительны и никогда исполнены быть не могут. Каково же было положение Пушкина под гнетом подобных запрещений? Не должен ли был он необходимо, с тою пылкостию, которая дана была ему от природы и без которой он не мог бы быть поэтом, наконец прийти в отчаяние, видя, что ни годы, ни самый изменившийся дух его произведений ничего не изменили в том предубеждении, которое раз навсегда на него упало и, так сказать, уничтожило все его будущее?
Что же касается до политических мнений, которые имел он в последнее время, то смею спросить ваше сиятельство, благоволили ли вы взять на себя труд когда-нибудь с ним говорить о предметах политических?
Правда и то, что вы на своем месте осуждены думать, что с вами не может быть никакой искренности, вы осуждены видеть притворство в том мнении, которое излагает вам человек, против которого поднято ваше предубеждение (как бы он ни был прямодушен), и вам ничего другого делать, как принимать за истину то, что будут говорить вам (о нем) другие. Одним словом, вместо оригинала вы принуждены довольствоваться переводами, всегда неверными и весьма часто испорченными, злонамеренных переводчиков».
Некоторые строки письма кажутся прозаическим эхом лермонтовских стихов «Смерть поэта».
Затем все успокоилось. Больше Пушкин в помощи не нуждался. Вскоре Жуковский заканчивает воспитание наследника, получает соответствующие награды, чин тайного советника и уезжает в Германию.
Изредка, на короткий срок, возвращается на родину, успевая помочь тому или другому молодому таланту; сам завершает замечательный перевод «Одиссеи»; на старости лет вдруг женится, родились дети, но счастья не было, жена — душевнобольная...
И снова в Германию. Жуковский не мог жить там, где погиб Пушкин; он считал себя виноватым: пытался ведь примирить великого поэта с системой, но если при этом гений гибнет, значит, изначальная посылка была ошибочна и система порочна, значит, смысл жизни определен неверно...
Жуковский не мог больше и праздновать свой день рождения — столь же весело, легко, бездумно, как 29 января 1834 года. Всякое 29 января отзывалось эхом 1837-ro...
Через 15 лет после гибели Пушкина, в 1852-м, Жуковский скончался в Германии, завещая перевезти тело в Россию.
Ушли поэты, остались стихи.
О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет;
Но с благодарностью: были.
Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль;
И, внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль
И резвая задумается радость.
nearyou.ru