* * *
Ирина не плакала. Плакать можно от боли, от бессилия, от тоски. А если решение принято и ждет исполнения, – то при чем тут слезы? Нет, Ирина не пролила не слезинки. Она была спокойной, уверенной в своих силах. Смирившейся? И да, и нет. В зависимости от того, с чем предстояло смириться.
В сущности, так ли много требовали от нее родители? Всего ничего – забыть восхитительный месяц у океана. Забыть зелень и красоту города. Забыть, как ловила маленьких крабов в бухточке, как сушила на солнце морскую звезду, чтобы привезти ее родителям.
А еще Ирине предстояло забыть Константина Евгеньевича. Его руки и губы, его тепло и его мудрость. Да и вообще, на дальнейшее продвижение по новой, открывшейся для Ирины дороге можно теперь не рассчитывать. Ее жизнь спланирована раз и навсегда, модификации не поддается.
Почему родители не спросили, может ли Ирина забыть? Должно быть, потому, что до этого дня дочь совсем не доставляла тревог. И теперь смирилась, едва поняв, что родители своего мнения не изменят. Смирилась с тем, что ее старая жизнь умерла окончательно. И родителям… Осталось жить всего лишь несколько дней.
Это было легко. У машины, в которой ехали мама и папа Ирины, отказали тормоза и она врезалась в бетонный блок на приличной скорости. Живых в этой машине остаться не могло. Их там и не было. Вот теперь, когда дело сделано, можно было, пожалуй, и пролить пару-другую слезинок в память о погибших родителях, и о той жизни, которая, к счастью, никогда уже не вернется.
Ирина дала Константину Евгеньевичу телеграмму, где было сказано об аварии, и о том, что она задержится в Сибири, чтобы закончить формальности и получить очередное наследство. Получив эту телеграмму, Константин Евгеньевич грустно рассмеется, оценив чувство юмора своей суженной, и станет собираться в Сибирь. Его милая девочка не должна надолго оставаться одна. Какая замечательная выйдет из нее подруга жизни!

Ну вот, все