* * *
Иринка продолжала исподтишка рассматривать своего нового знакомого. Это оказалось занятием неожиданно увлекательным. Каждый вздох, каждое движение Константина Евгеньевича казалось исполненным аристократичной грации и уверенности в своих силах. Все, что он делал, было красиво. Смотреть на него доставляло не меньшее удовольствие, чем смотреть хорошую пьесу в театре. Только сейчас это была не пьеса, а жизнь.
Константин Евгеньевич не мог не замечать направленного на него пристального девичьего взгляда. Значение такого взгляда он прекрасно осознавал. Так у него всегда начинались отношения с женщинами, будь то легкий флирт или намеренье долгой скучной связи. Только вот долгие связи у него как-то не складывались. Может быть, тому способствовали его частые разъезды, либо чрезмерная харизма, о наличии которой он был прекрасно осведомлен. И вот, еще один мотылек упорно лезет в огонь его колдовского, буквально, очарования. Пожалуй, это нужно пресечь в самом начале, пока не всплыли последствия его неосторожности. Константин Евгеньевич выдал улыбку, состоящую из странной смеси цинизма и нежности.
- Вы находите меня привлекательным, да, Ирина?
Ирина задумалась. Такой вопрос действительно требовалось обдумать. Он мил, конечно. Да, он привлекателен. Но он интересен ей не как мужчина, а, скорее, как талантливый актер, лицедей. Что же, придется объяснить ему это. Тем более что он жаждет объяснения, вон как горят его темные глаза:
- Да, Константин Евгеньевич, Вы привлекательны. Привлекательны потому, что ведете себя в жизни так, как на большой сцене. Словно играете – для самого себя, для меня, для отца, для всех… Я впервые встречаю такого человека. Смотреть на Вас интересно, как будто смотришь странную пьесу. Ничего личного. Вы просто завораживающий актер.
Константин Евгеньевич кивнул. Как правильно девочка подобрала слово: завораживающий. Какая у нее редкостная чувствительность. У него была такая же, но он, господин Панфилов, колдун, магистр. Где этой девочке сравниться с ним! Впрочем, он оценил ее откровенность. Любование актером и ролью. Только вот девочка перепутала жизнь с театром.
- Вы не правы, Ирина. Я не актер, и здесь не сцена. Я не играю. Я так живу. Жаль, что моя жизнь показалась Вам игрой.
Ирина пожала плечами. Казалось, она ничуть не обеспокоена полученной отповедью:
- Я слышала, что некоторые люди всю жизнь живут, словно играют. Они не могут без зрителей, сочувствующих их игре. А Вам нужны зрители, а, Константин Евгеньевич?
- Нет, Ирина, не нужны. В этом отношении я самодостаточен. Ты считаешь, что я живу своей игрой? Ты права, но лишь отчасти, заметь. Быть немножко актером требует от меня моя работа. Именно поэтому…
- Ваша работа? Вы играете в театре?
- Нет, я не театральный актер. Я не имею ничего общего с лицедейством. Мое призвание гораздо шире.
- И в чем оно?
- Я скажу, Ирина, если Вы выполните две моих просьбы. – Глаза его изобразили доброжелательность, улыбка – вызов. Ирина никак не могла понять, чему верить, глазам или улыбке, поэтому проявила осторожность:
- Я с удовольствием выполнила бы Ваши просьбы, Константин Евгеньевич, но Вы ведь сами понимаете, я не могу Вам этого обещать. Мало ли что Вы можете пожелать…
Он этого и ждал. Да, сейчас люди не так осторожны, как были прежде, и раздают свои обещания направо и налево. Хорошо, что эта девочка не из таких. Можно будет надеяться, что она сохранит его тайну. Тайну, которой ему почему-то так не терпелось поделиться…
- А если я Вам пообещаю, что эти просьбы не обидят Вас, не оскорбят, не заденут Ваших чувств?
Ирина задумалась. Конечно, давать какие-то обещания чужому человеку крайне неосмотрительно. Она ведь ничего не знает о нем, кроме имени, да и это имя – кто поручится, что оно настоящее? Но, с другой стороны, случайная встреча – на то и случайная встреча, чтобы творить сумасбродства. Особенно потому, что вытворить что-то подобное очень хотелось. Поэтому Ирина, выйдя из глубокого раздумья, согласно наклонила голову:
- Хорошо, Константин Евгеньевич, я выполню Ваши просьбы, если они не обидят меня, не оскорбят и не заденут моих чувств.
Лицо собеседника изобразило удовольствие. А у девочки хорошая память. Хотела она того или нет, но в точности повторила формулировку его обещания. Интересно, интересно. Весьма любопытная девушка (в обоих смыслах этого слова). Возможно – еще и весьма перспективная. Ах, да… Сказалась старая привычка вождя: везде искать и вербовать сторонников. Даже, несмотря на то, что эта встреча была явно случайной и очень краткой. Однако раз Константин Евгеньевич собрался поделиться с Ириной своей тайной, значит, девушка сама чем-то подтолкнула его к этому. Появилось желание, – стоит ли противиться его исполнению? Тем более что поговорить Константин Евгеньевич любит, а девочка дала клятву.
Константин Евгеньевич не думал о том, что Ира могла попытаться свою клятву не сдержать. Только не с этим чистым, открытым лицом, не с этими честными глазами. Наверняка девочка придумала для себя кодекс чести, и теперь старается ему следовать, не отходя не на шаг ни от буквы, ни от духа. И это прекрасно. Прекрасно для таких людей, как, например, Константин Евгеньевич. Уж он-то лучше многих знал, что есть клятвы, которые вполне можно и не выполнять. Может быть, он научит этому Ирину… Когда-нибудь…
Константин Евгеньевич слегка тряхнул головой, отгоняя навязчивую картину и не понимая, что с ним сегодня. Он видел Ирину, видел ее, как на ладони, и видел, что она не из тех людей, которые ему нужны. Нет у нее никакой силы. И в то же время – есть. Есть, где-то далеко, мерцающая, как едва заметная точка, сила. Связь с силой. Пока Константин Евгеньевич не мог понять, что обозначает такое раздвоение – как будто Ирина – только часть одного целого, а вторая его часть – в другом месте. Впрочем, это потом. Об этом нужно будет подумать как-нибудь на досуге.
А сейчас Константин Евгеньевич заметил недоумение на лице Ирины, причиной которого стало его продолжительное молчание, и несколько поспешно произнес:
- Я хочу попросить Вас, Ира, во-первых, обещать мне оставить в тайне все, что я расскажу Вам, а, во-вторых, постараться не отметать прочь все сказанное мною только потому, что эта сторона жизни Вам не знакома, а попытаться обдумать, разобраться… Я отвечу на Ваши вопросы… Если только они не будут касаться запретных тем… Но, полагаю, вряд ли Вам в голову придут вопросы о запретном. Итак, Вы подтверждаете свое обещание?
Ирина кивнула. Этот кивок получился решительней, чем предыдущий. Ничего так не распаляет воображение и любопытство, как упоминание о тайнах и запретах:
- Да, я подтверждаю свое обещание.
Константин Евгеньевич улыбнулся, на сей раз – улыбкой мягкой, нежной, до боли очаровательной:
- В таком случае, на начну свое повествование. Дело в том, что по роду занятий я – жрец. И не просто жрец, а магистр (понимай – самый главный руководитель) магического ордена…
После этих слов Константина Евгеньевича время для Ирины понеслось вперед, как сумасшедшее, не разбирая дороги. Их разговорам не было конца. Уж очень интересную тему поднял магистр. Настолько интересную, что данное обещание нисколько не обесценивало полученную информацию. Хотя бы потому, что Ира даже не предполагала, в самых смелых своих мечтаньях, что такое может быть на самом деле.
Конечно, Ирина много читала. Попадались ей порой книги и о ведьмах, колдунах, загадочной нечистой силе. Но давно уже прошли те времена, когда люди безоговорочно верили печатному слову. Столько сейчас стало красиво написанных книг о «тайнах мира», до того бурная была фантазия у всех этих писателей… попробуй, отличи правду от выдумки! Ирина и не старалась отличить. Для нее все эти сказочки о необычном просто отошли в разряд фантастики.
И вот, серьезный, респектабельный мужчина рассказывает ей странные, по большей мере совершенно маловероятные истории, и вовсе не требует, чтобы Ирина поверила ему безоговорочно. Константин Евгеньевич излагает только факты со скупыми комментариями и предлагает Ире самой судить, верить в рассказанное, или не верить. В этом случае нельзя ошибиться, не оправдать оказанное доверие и искренность. Нужно отплатить за искренность рассказчика хотя бы искренней заинтересованностью слушателя.
А рассказчиком Константин Евгеньевич оказался великолепным. Он буквально рисовал картины рассказываемого самим голосом своим, его интонациями, тембром. Там, где интонаций не хватало (или сам рассказчик думал, что не хватало), в дело вступала тонкая мимика лицевых мускулов. Все это, вместе с необычностью повествования производило на Ирину странное впечатление: она словно оказывалась вместе с рассказчиком в описываемом им мире, видела людей и события его глазами.
И люди, и события в магическом ордене «Багряной тьмы» были очень далеки от претензии на повседневность. Любовь там была горячей и заставляла людей идти на невиданные жертвы, ненависть ослепляла, не даруя ослепленному никакого шанса на прозрение, магия висела над всем этим клубком страстей, магия повелевала, магия была смыслом жизни. Они жили в магии и для магии, магия была в них и для них.
Может быть, это так и было, а, может быть, Константин Евгеньевич только верил в то, что его люди безгранично преданы магии и ему, магистру ордена. Одно было ясно – голос Константина Евгеньевича звучал восторгом, когда он рассказывал, как талантливы и трогательно-доверчивы люди в его ордене, и только одно омрачает его радость – Хранительница Знаний, та, что была еще при прежнем магистре, покинула орден, когда Константин Евгеньевич принял власть. Это было четырнадцать лет назад.
Тогда Хранительница Знаний сказала, что слишком стара для союза с новым магистром (Константин Евгеньевич скромно потупил глаза, словно поведал что-то неприличное, смысла чего Ира не поняла), и ей мало нравятся происходящие в ордене перемены, а потому она предпочтет одиночество. Магистр и Хранительница Знаний вели интенсивную переписку о делах ордена, который, получается, по необходимости разделился на две части: в столице и у океана. Они не виделись четырнадцать лет.
Сейчас Константин Евгеньевич ехал к ней, в город у океана. Жить Хранительнице Знаний осталось очень немного, и она должна передать кому-то свой дар и свой титул. Может быть, с новой Хранительницей Знаний магистру повезет больше. Они должны быть вместе, две правящие части ордена, мужчина и женщина.
Ирина заворожено слушала рассказ Константина Евгеньевича. Оказывается, причины их путешествий во многом схожи. Оба они едут, чтобы проводить в последний путь женщину, которую не видели много лет. Только у Константина Евгеньевича долг, в первую очередь, перед своим орденом, перед своей магией, а у Ирины – долг родственных уз. И что ж теперь? Оба они правы в одном, – они едут туда, куда призывает их долг. И оба не правы в другом, – сердце их туда не зовет.
Внезапно Константин Евгеньевич оказался перед Ириной в состоянии полной открытости, и она смотрела на него, смотрела и познавала. Это было не познавание физической красоты, которую, например, познает девушка, впервые увидев своего возлюбленного обнаженным. Нет, скорее, это познавание было подобно познаванию доктора, препарирующего еще живой, бьющийся в агонии, но уже, к сожалению, труп. Под скальпелем такого хирурга не выживают.
Ирина сразу же поняла, что Константин Евгеньевич – человек, может, и благородный, но не добрый. Теперешний же рассказ его давал понять, насколько он опасен. А он был опасен. И, в то же время, Константин Евгеньевич был обаятелен, и его обаяние все росло, и рассказ длился… Это было очень интересно. Слишком интересно, кажется. Не раз уже Ирина ловила себя на мысли, что верит Константину Евгеньевичу. Верит… Просто потому, хотя бы, что Константин Евгеньевич хочет, чтобы Ирина ему верила.
Эта игра, требующая обязательного присутствия двух игроков: рассказчика и слушателя, внезапно здорово сблизила их, помогла понять друг друга. И Константин Евгеньевич все чаще называл Ирину Ирочкой или Котенком, а она, бывало, забывшись, звала его просто Костей, и это не казалось ей преступлением, как не разделяла их больше, в глазах Ирины, разница в годах.
Ирина по-прежнему наблюдала за спутником со смесью странного восхищения, нежности и просто отстраненного любопытства. До сих пор Ирина просто не встречала таких изящных, изысканных, утонченных мужчин. Все в нем было не так, как в обычном мужчине. Каждое слово, каждое движение его было выверено и просчитано. Ему нельзя было ошибаться. Он был магистром ордена, представлял его лицо, и, конечно же, ни при каких обстоятельствах не мог уронить свое достоинство.
Удивительно ли, что к концу путешествия Ирина не радовалась уже мимолетности встречи с Константином Евгеньевичем, а сожалела о том, что им скоро придется расстаться? Пока еще это сожаление было слабым, едва заметным, наполовину осознанным. Но, может, потом оно станет сильнее… Скоро они приедут в город у океана, Константин Евгеньевич проводит Ирину до дома бабушки, и они расстанутся. Так что… может, и к лучшему все? По крайней мере, дорога с магистром не была скучной.
Хуже, что Константин Евгеньевич уже тоже начал жалеть о грядущем расставании. Но он-то осознавал свои чувства. Ни разу не встречал он в своей жизни еще такой внимательной, буквально впитывающей знание, слушательницы. Он испытывал к Ирине странные, двойственные чувства. Лучше всего это можно описать, сравнив чувства Константина Евгеньевича с чувствами престарелого Гумберта (примерно в возрасте которого Константин Евгеньевич и находился) к совсем юной, пышущей детской грацией Лолите.
Вот только желание Константин Евгеньевич испытывал к Ирине далеко не только физическое. Лолита, при всей ее юности, была существом, прямо скажем, в некоторой мере порочным и развратным. А Ирочка… Ну, Ирочка отличалась не только невинным телом, но и невинным восприятием. Давненько уже Константину Евгеньевичу не приходилось общаться с существом столь чистым и неиспорченным.
Вы спросите, неужели же Ирина не видела, как магистр смотрит на нее, не замечала пылкости в его темном взоре, стискиваемых тонких ладоней и улыбки, становящейся почти виноватой порой? Может быть, замечала, мельком, скользя взглядом по своему спутнику, с любопытством рассматривая его жесты и мимику. Но понимала ли Ирина значение увиденного?
К тому же здесь, в поезде, у Константина Евгеньевича был мощный конкурент – природа, неиссякаемый источник новых пейзажей. Пейзажи менялись день за днем, а поезд все дальше уходил на восток, унося с собой странных попутчиков. Все чаще Ирина застывала у окна, пораженная незнакомым пейзажем, рекой или лугом, небольшой деревенькой, стадом коров, сопровождаемым пастухом на коне.
Эти картины были мимолетны, разнообразны и потому – привлекательны. Впрочем, от кажущего однообразия Байкала Ира тоже не уставала. Она готова была смотреть на Байкал часами, наблюдая, как проплывают мимо извилистый обрыв берега, пристани, маленькие бухточки, и снова берег становится обрывистым. И опять, опять, опять…
А потом начался океан. Они уже подъезжали к городу, и ехать вместе им оставалось меньше, чем полдня, и еще, быть может, два часа в городе, а потом… Потом Ирина и Константин Евгеньевич расстанутся и отправятся каждый в свою сторону. Именно сейчас магистр смотрел на свою спутницу, восторженными, полными детского удивления глазами пожирающую океан, и понимал, что не хочет расставаться с этой девочкой. Он почти не в силах с ней расстаться.
Почти – хорошее слово, внушающее надежду. Конечно, магистр переживет и скорое прощание, и разлуку. Мало ли у него в жизни было всего, что казалось сегодня мировой трагедией, а завтра – непонятным капризом? Как эта девушка, например. Конечно, Константин Евгеньевич был взволнован немного более обычного, и потому немного менее обычного владел собой. А Ириной… Ириной владел океан.
Ирина смотрела на океан, смотрела, вспоминая, одновременно, то одно, то другое высказывание, восхваляющее этот прозрачный, пронзительно-голубой, соленый водоем. Ира словно бы стала частью океана, растворилась в нем. Впрочем, это растворение не было полным, пока Ирина не прикоснулась к воде, не почувствовала на своих губах горечь и соль, не услышала грохот прибоя и шелест волн.
Им оставалось ехать не более двух часов, Когда Константин Евгеньевич поинтересовался у Иры:
- И где же живет твоя бабушка?
Ира пожала плечами, выдавая, тем самым, свою полную беспомощность в местной географии. Открыла блокнот и показала Константину Евгеньевичу нужную запись: «Перова Антонина Ильинична, ул. Гоголя, 8, кв. 35».
- Почти рядом с вокзалом. – Произнес Константин Евгеньевич автоматически, вынося, тем самым, приговор последней надежде, когда понял, что этот адрес он видел не раз и не два. Он писал его на конвертах, и видел написанным изящным и твердым одновременно почерком пожилой женщины.
Все еще боясь поверить в странное совпадение, Константин Евгеньевич взял себя в руки, глубоко вдохнул, как будто собираясь нырнуть, и спросил Ирину с кажущейся небрежностью:
- Но у тебя же фамилия не Перова?
- Нет. Я – Ласкина. Это мамина мама, Костя.
Мамина мама! О, демоны Ада! Надо быть полным балбесом, кретином, идиотом, чтобы не увидеть в их внезапной встрече знака судьбы. Той самой судьбы, чье расположение было так необходимо Константину Евгеньевичу. Конечно, дар должен передаваться по женской линии. Что из этого следует? А то, что после смерти Антонины Ильиничны Ирина займет место Хранительницы Знаний. Им нужно будет поладить, во что бы то ни стало! Зато теперь они не расстанутся. Никогда.
- Ну что ж, прекрасно. Я знаю, где живет твоя бабушка.
- Господи, только бы она не умерла до моего приезда!
На мгновение улыбка Константина Евгеньевича превратилась в хищный оскал, и тут же стала обаятельной улыбкой джентльмена:
- Знаешь, Ира, мое внутренне чутье подсказывает мне, что бабушка доживет до твоего приезда. А моему чутью можно верить.
Ира кивнула. Да, Константин Евгеньевич – не обычный человек. А Константин Евгеньевич, наконец, разгадал загадку Ириной силы. Да, действительно, она шла к своей силе, завещанной ей, приближалась к ней с каждой минутой, эта сила уже была Ириной, ее по праву, потому что Хранительница Знаний специально призвала внучку, чтобы отдать ей завещанное. Теперь Константину Евгеньевичу нужно только не упустить момент. Он привел эту девушку в свой мир, мир магии и интриг, и теперь нужно, чтобы она никогда отсюда не ушла. У Константина Евгеньевича еще будет время поступить правильно.
Поезд прошел через несколько тоннелей, выдолбленных прямо в скалах, мимо живописных домиков и полей. Снова вдали блеснул океан. А потом они въехали в город. Это был странный город, полный контрастов. Маленькие, окруженные зеленью домики стояли рядом с каменными громадами, дома располагались лестницей: ниже - выше, ниже - выше, чтобы занять собой как можно больше этого жизненного пространства.
Было во всем каменном хаосе для Ирины что-то родное, что-то близкое. Сумятица городских видов не пугала ее, а, напротив, привлекала. В нем было все, что и делает город красивым: камень и зелень. Но еще… Еще в этом городе был океан. Отличие, вроде бы, смешное. Но это – пока не выйдешь на набережную, не вдохнешь соленый, чуть горьковатый океанский воздух. Ирина знала, что не сможет остаться здесь навсегда. Но знала так же и то, что город этот уже никогда не сможет забыть. А ведь Ира еще не видела океан вблизи, не дышала соленым воздухом, не слышала гортанных криков чаек и гудков кораблей.
Константин Евгеньевич почувствовал, как тянется Ирина к этому городу, и как этот город обнимает ее, принимая в свое лоно. Есть города, которым это не трудно, щедрые к своим необычным детям. Ирина, должно быть, привяжется к этому городу довольно основательно до того, как они уедут отсюда. Вместе. В Москву. Вот только найти бы верный способ договориться с Ириной… А пока:
- Если хочешь, мы можем сходить к морскому вокзалу, и на пристань.
- Да, хочу. Но когда?
- Может быть, время найдется. Мы будем поддерживать связь.
Константин Евгеньевич почти не врал. Просто Ира пока не знала, сколько у них найдется времени на общение. А Константин Евгеньевич все никак не мог придумать, как деликатно сообщить девушке, что их интересует одна и та же старая женщина. Поэтому он решил положиться на случай, а пока – молчать.
Последние минуты пути тянулись особенно медленно. Вещи были уже собраны и вынесены в тамбур. Ирина с любопытством рассматривала окружающий пейзаж, хотя ничего особенного в нем, пожалуй, не было. Просто… Это был обычный местный пейзаж.

Продолжение следует