(продолжение)

33
Медея снова проснулась в слезах. Которую ночь подряд она плакала, потому что ей снились красивые, добрые сны, а вокруг нее – безнадежность. Она встречала Евгения с незнакомыми девушками и бесилась от ревности, но вынуждена была улыбаться, вышагивая рядом с очередным миловидным парнем. От постоянной тоски и ненависти Медея побледнела, осунулась, и ни от кого уже не могла скрыть свою печаль. Ей не помогали ни дружеское участие и поддержка тех, кто к ней близок, ни советы более опытных в делах любви сатанистов. И даже гнев и неодобрение, суровость и жесткие приказания отца Медея не могла воспринимать. Она сломалась. Первая настоящая любовь оказалась ей не по зубам. Единственный, кто мог бы помочь ей, Сатана, теперь молчал. К сожалению, Сатана, как истинно великий правитель, позволял своим слугам самим разбираться со своими проблемами, дабы его слуги познали мудрость и опыт.
Первым не выдержал Дмитрий. Он был убийцей. Он был жесток и циничен, да, порою. Но он был молод, и он был романтик. Он считал, что настоящего мужчину унижают любовные переживания на глазах у других. Уж если ты любишь, – держи это в себе, так, чтобы никто не знал о твоей любви. Никто.
У Димы, сдержанного, холодного и замкнутого, тем не менее, было сердце. И в этом сердце поселилась любовь. Это было странное чувство, темное и суровое, безответное. Но в этом и заключалась его особая прелесть. Любовь не сжигала Диму в тысяче костров мук и сомнений, но лишь приятно согревала, как костер в прохладный день. Он был влюблен в свою юную хозяйку. Возможно, в этом и заключался секрет той особой преданности, на грани самопожертвования, в котором Медея не сомневалась ни на миг.
Именно благодаря этой любви Диме больно было видеть, как Медея пытается веселиться, постоянно находится там же, где и Евгений, позабыла про магию и черные мессы, теряет свою красоту и плачет, плачет, плачет. Постоянно.
Он ничего никому не сказал, а все места, где можно встретить Евгения, Дима знал наперечет. Именно поэтому однажды Евгений увидел идущего ему навстречу Дмитрия. Он поморщился, а, когда они поравнялись, бросил небрежно:
- Привет.
Дима ничего не ответил, и тем больше было удивление Жени, когда он почувствовал на своем запястье железные пальцы Димы:
- Что тебе нужно?
- Сбавь тон, и идем со мной. Мне нужно с тобой поговорить.
Голос у Димы был суров и полон холода и безразличия. Ему было все равно, скажет Женя «да» или «нет». Все будет так, как решил он, Дима. Жене ничего не оставалось, как согласиться. Они отошли в сквер и уселись на скамейку. Евгений попытался улыбнуться:
- Ну, что ты хочешь мне сказать?
- Или дай ей счастье, или оставь ее в покое! – Дима, как всегда, немногословен. Евгений, разумеется, понял, о ком идет речь. Спросил со смешком, чтобы скрыть растерянность:
- Третьего не дано?
- Нет, почему же… Дано. Смерть! – На лице Димы, кажется, выражение человека, который выносит смертный приговор. Он умеет убивать. Ради Медеи он может убить кого угодно.
- Это она тебя послала?
- Думай, как хочешь.
- Дима, дело в том, что я твоих угроз совершенно не боюсь. Возможно, при моем теперешнем положении смерть – это лучший выход. Во всяком случае, - добавил он, поднимаясь со скамейки, - передай ей, пожалуйста, что хоть мне и не легко, но я ушел. Навсегда ушел с ее дороги. Быть может, только Сатана сведет нас. А так – у меня свой путь, у нее – свой.
- Хорошо, я скажу. – Дима чуть улыбнулся, взглянув на Евгения, поднялся и зашагал прочь, не оглядываясь. Он не оглядывался, поэтому не видел, какое отчаянье вдруг появилось на лице Евгения. Это было чертовски больно – знать, что девушка, в которую ты влюблен, страдает из-за тебя, и не сметь первому пойти на уступку. Чертова гордость, будь она проклята!

34
Дима пришел к Медее, улыбнулся, спросил насмешливо:
- Все тоскуешь?
- Дима, тебе этого не понять.
- Почему же… - Он чуть побледнел. Но он никогда не выдаст свои чувства. Это глупо – выдавать свою истинную боль.
- Да… Знаешь, внезапно я поняла, что не живу. Что встречаю слезами каждый день. Все, все напоминает мне о нем.
- Так не бывает.
- Бывает. Дорога, по которой мы шли вместе. Места, где мы бывали вдвоем. Парк, где произошел очередной наш «серьезный разговор». А в этой квартире… Диван, на котором он сидел. Все… Все о нем напоминает. А он не вернется, он гордый.
- Он тебя любит, Дея. Он сам мне сказал. Он вернется.
- Вернется? Неужели ты еще ничего не понял, Дима?
- А что я должен был понять?
- У Жени в жизни есть только один идеал – свобода. Она ему дороже всего. Ради нее он готов растоптать любовь, дружбу, приязнь. Потому что дружба переходит в любовь. А любовь – это угроза его свободе. Я для него не друг, нет. Я женщина, которая осмелилась покуситься на свободу одиночки, и потому должна уйти. Он, тот добрый, веселый, которому я так долго верила, стал моим проклятием и болью. Я не хочу думать о нем, видеть его во сне каждую ночь, плакать только потому, что он сказал, что устал от меня. Я не хочу этой любви. Я хочу быть злой, холодной и гордой. Как раньше. Я не хочу любви. Но я люблю его!
Медея не выдержала, разрыдалась. Да, она сильная, она могла бы победить. Если бы не это дурацкое чувство, которое на протяжении веков не меняет названия – любовь. Это значит – боль и тоска. А радости и смеха мало.
Дима обнял Медею, прижал к себе. Он безмолвно сочувствовал ей, но ничего не мог сделать. Он мог только согревать ее теплом и оберегать. Если ему это позволит Медея. Она произнесла сквозь слезы, так, наверное, говорила королева Англии, когда подписывала для своего возлюбленного смертный приговор:
- Первая я не подойду к нему. Никогда!
Медея сдержала слово. Она часто встречалась с Женей. То с одним, то с другим она проходила мимо, окидывая своего любимого холодным, равнодушным взглядом. А ей хотелось броситься к нему на шею, осыпать его поцелуями. Быть рядом, опираться на его сильную руку. Это грустно и больно – потерять любимого человека. А потерять свою единственную любовь – вдвойне больнее.
Евгений делал вид, что не замечает, когда Медея проходит мимо. Веселая, и каждый день раз – с новыми кавалерами. Лицо его было спокойным, а в сердце – боль. И с каждым разом сильнее. Он сам не знал, как это получилось, что Медея завладела его мыслями, его чувствами, и, кажется, даже его жизнью.
А Медее каждую ночь снился он. Он, в зеленой одежде, с потрясающей эльфийской улыбкой, был рядом с ней. Она была в длинном, до пола, черном бархатном платье. Они танцевали какой-то медленный, задумчивый танец. Им было хорошо вместе. Они были близки, они любили друг друга. Они были спокойны
Медея просыпалась утром в слезах. Снова надо искать Евгения, лгать ему, обманывать себя. Сколько можно? Есть же предел человеческим возможностям, даже если этот человек – ведьма под особым покровительством Сатаны. Как же ей быть?
Может быть, Медее было бы немного легче, знай она, что любимый ее Женя по ночам лишь ее видит во сне, и подойти к ней ему не позволяет только дурацкая гордость, которую он выдумал для себя, и не менее дурацкое упрямство. Больше всего Евгения терзали эти сны, где они с Медеей были вместе, где никто не мог им помешать – ни стихии, ни люди. Проснувшись однажды после такого сна, Евгений решил, что у него есть теперь только один выход. Печально, но это так.

(продолжение следует)