Давным давно, 100 лет назад, в городе Ташкенте жил-был рабочий паренек. Царя он еще помнил, но уже не очень хорошо - вокруг кипела и строилась новая советская жизнь и открывала она для простых людей невиданные горизонты.
И вот в 20 лет взял паренек в руки кисти и краски и стал рисовать. Горы, виноград, родную Сырдарью, людей, что трудились рядом. И так у него хорошо получалось, что картины его повесили в заводском клубе, а про него самого написали в газете.
И тогда поняли все и он сам, что надо ему учиться и быть художником.
И даже собрали его всем миром и отправили в главный город - Москву, где ходил он по музеям, и глаза его не успевали смотреть и голова его кружилась от восторга, и дал он себе слово, когда вернется домой обязательно станет таким же прекрасным и знаменитым.
Много работал, слушал учителей, помогал товарищам. Картины его были нежными и жаркими, как земля, которая его родила и вырастила. Любили его, уважали и слава сама бежала ему навстречу.
Бежала, бежала, да вдруг пятками притормозила. Новому времени было нужно новое искусство. Конкретное и внятное, как фотографии на доску почета. Так бывает: глаза прикрываешь, когда плечо твое в общем строю, когда дыхание смешивается с дыханием таких же как ты, и может быть, боишься выпасть из этого строя, но больше веришь в избранность пути, а потом привыкаешь к почету и сытости, но все-таки опять больше веришь.
Он был уже мастер и у него снова все получалось. Он рисовал, говорил, думал как надо - и теперь уж признание было официальным, с медалями и званиями. Да и остальное сложилось как надо: с работой, застольями, семьей, детьми и внуками.
К 75 летию, к юбилею с пышностью и помпой готовила страна персональную выставку художественному академику. Все хотелось показать: как был босоногим мальчишкой, как крутил папиросы на табачном заводе, как новая власть протянула ему руку - сначала выучила, потом дала возможность заниматься любимым делом, и как самодеятельные наивные картинки постепенно превращались в величественные полотна и панно.
На встречу с юностью художник поехал сам, он знал, что где-то в затерянном узбекском городке энтузиаст-собиратель сделал настоящий музей из картин тогдашних горячечных лет, говорят и его работы из заводского клуба очутились там. Он ехал в прекрасном настроении, заранее улыбался неловкости и наивности своих первых экзерсисов.
Встретили его прекрасно, и показали несколько залов, где о розовый песок бились бирюзовые волны, молодые узбеки смеялись под зелеными листьями винограда, белый хлопок собирали крепкие руки женщин, лиловые юрты ютились на оранжевых склонах.
Работ было много, и многих он не помнил и смотрел на них как на чужие. Он был ошеломлен светом, радостью, жизнью, от которых ... что осталось? что осталось у него от этой полноты переполнявшей когда-то жизни? Он смотрел на свои руки, на трудовые руки не знавшие покоя - они были пусты, он пытался вспомнить, что за пропасть отделяет его от тех голодных босых лет, от того безумно талантливого, влюбленного в мир мальчика? Он думал, что идет в гору, но оказался у ее подножия. Он предал себя, он продал себя, он ... Теперь он себя терзал.
Ночь прошла, и когда на рассвете он начал забываться сном перед его глазами вспыхнули, зазвучали яркие краски детства, они окружили его, они вернулись - он счастливо улыбался.
Из поездки художник не вернулся. Умер от инсульта. Выставка состоялась. Его помнят. Его знают. Мастером он оставался до конца дней.