Говорить, что смерти нет, мы можем по-настоящему, когда убедимся в том, что она есть. Объясню, что я имею в виду. Мы в нашей христианской культуре привыкли вообще к этим словам, что смерти нет, что есть вечная жизнь, что всем там им будет хорошо, и всё такое прочее. Но всё дело в реальном опыте, всё дело в том, как это всё по-настоящему можно реально ощутить. Я думаю, что у нас у всех есть большой личный опыт смерти. Именно личный опыт смерти. Только он нами не осознан, потому что смертью мы называем очень много разных вещей, причем действительно таких, которые, по сути, могут только относительно называться смертью.

Мы называем смертью, очевидно, прежде всего, этот биологический уход человека из видимого мира. Но, по сути дела, почему мы относимся к этой смерти с таким ужасом, с таким страхом? Почему вообще мы боимся смерти? Именно потому, что у нас есть этот опыт, опыт смерти как невозвратности, опыт смерти как того, что нельзя ничего исправить, что ничего невозможно вернуть назад. Потому что в нашей жизни мы переживаем эти моменты очень часто, но не осознаем их как смерть.

Скажем, человек перестает любить, или его перестают любить. Это жизнь или смерть? Человек теряет дружбу, теряет какие-то очень важные отношения, которые для него в этой жизни важнее всего. И это не возвращается, это невозможно исправить, это невозможно вернуть. И человек постоянно живет вот в этом. Мы этот опыт смерти имеем с детства все, когда мы, в общем-то, сами являемся виновниками такой смерти, когда мы никем не дорожим, никого не храним, никого не спасаем, никого не бережем, или нас так же не берегут, не спасают и не хранят. Когда так легко отвернуться друг от друга, когда так легко забыть вообще о ком-то.

В свое время архиепископ Иоанн Шаховской сказал такие слова (не приведу их в точности), о том, что когда человек говорит, что он не хочет видеть другого, это похоже на приказ о его расстреле. Не хочу тебя видеть, не хочу тебя слышать, не хочу иметь с тобой ничего общего, вообще не хочу, чтобы ты был в моем присутствии. Понимаете? А это же кругом, это же, собственно, наша жизнь, она постоянно из этого состоит. Из этого опыта смерти, который мы смертью не называем, но который откладывается в нас исключительно как опыт отторжения от жизни. Отторжение от того, что является, в общем, жизнью.

Смерть – это разлучение с жизнью. Мы привыкли жизнью считать только жизнь биологическую, когда мы можем дышать, кушать, пить, выходить на балкон подышать, покупаться в теплом море и так далее. Но есть и другие параметры жизни, очень важные для нас, которые делают нас людьми, прежде всего. И в этом пространстве мы живем, в пространстве смерти прежде всего, такой, которой являемся виновниками мы, и участниками мы. Поэтому мы так боимся физической смерти – потому что знаем, что когда приходит эта смерть, за ней нет ничего, за ней ничего быть не может. Умерла любовь – и больше ничего, умерла дружба – и больше ничего, умерли эти радостные отношения между людьми – и за ними ничего нет, никакой вечности, ничего. Смерть тем и страшна, тем и ужасна и безобразна, что опыт нашей жизни говорит, что дальше нет ничего. Мы это знаем.