Бьянко мой, Бьянко

Мрачно-обобщающие размышления наездницы были прерваны вероломным изменением дороги под копытами, к счастью, никуда не торопящегося животного: проторенная тропа удивленно упиралась в неухоженного вида холм, по-видимому гордившийся своим старо-гористым происхождением. Легкий прыжок на зеленоватое травянистое безобразие едва различимой тропинки, крутящейся вокруг знатных боков его зеленейшества Пригорка Возгордившегося. В одну руку – поводья, в другую – подол амазонки (кистями так удобно поучать неорганизованное рыжее воинство) и вверх, вверх, вверх… По крайней мере, животные ей доверяют, и она вполне может верить им. Спрятать лицо в шелковой гриве, закрыть глаза и позволить телу самому сгибаться, выгибаться и тянуться в поисках более удобной дороги, слушая ироничное фырканье Бачаты, чувствуя кольцо верных борзогонов, льнущих к хозяйским коленям.

Конец подъема был не менее неожиданным, нежели его начало: внезапно Флавон почувствовала под ногами некое подобие мощеной дороги. Вернувшись из состояния единения с природой, любительница пеших прогулок подивилась сходству нового отрезка пути с садовой дорожкой какого-нибудь затейливого владения знатного рыцаря, не лишенного средств, вкуса и несколько больной фантазии. Впрочем, слишком много мыслей за одно утро – не особо хорошо для молодой девицы, просто прогуливающейся по свежему ветру и кислому туману (кстати, куда, собственно, последний делся?). Занятно, что желание бездумной шалости часто следует за глубокими философскими умозаключениями. Вот и сейчас графине безумно захотелось вкусить азарта и чувства опасности: Вскочив в седло на манер, подсмотренный у языческих скульптур, что потомки через ряд столетий охарактеризовали бы как среднее между упором присев и шпагатом, сопровождающимся глубоким выгибом назад параллельно спине лошади, отчаянная Флавон дала команду борзогонам, радостно рванувшим вперед по узорным плиткам дороги, что-то проговорила Бачате и… погрузилась в собственные мысли.

Возвращение в реальность было весьма неожиданным: судя по дыханию лошади и собак, они уже некоторое время двигались шагом, а в данный момент и вовсе не двигались, сама Мыслительница довольно твердо стояла на земле, чего нельзя было сказать о еще одной человеческой фигуре (до странности знакомой), которую, похоже, перед моментом пробуждения воительница сбила с ног с помощью сотни верных тяжелых нижних юбок при неловком приземлении (вроде как приличным дамам помогают сойти с лошади).

Тем временем знакомец-незнакомец ловко поднялся с земли, перехватил поводья, вызвав выражение неподдельного удивления во влажных мягких глазах Бачаты, а притихшие борзогоны рассыпались тройками по окрестному перелеску, подозрительно принюхиваясь, но не решаясь приблизиться.

Сквозь россыпь прилипших ко блу прядей, графиня видела рыцаря, идеально сложенного, будто статуя юного Конунга: высокий рост, светлые кудри, прямые черты лица, настолько выверенные, что казалось, высеченные из мрамора, стальная синева глаз… Позвольте, Белый рыцарь. Очередная встреча? И что же Вы забыли в этом краю? И дорога – не ваших ли рук дело? Флавон церемонно поклонилась, мысленно готовясь к тому, что сейчас ее волю будут скурпулезно ломать идеальностью собственного примера.

Эта история началась давно, где-то на больших праздниках в столице, где маленькие дети знати представляли хор ангелов и сыпали розы под ноги придворной процессии. Этот сверхнатуральный ангел всегда вызывал у маленькой бунтарки чувство отторжения, так что с ним единственным, казалось, она ни разу не обменялась словом, улыбкой или тайком захваченными из дома сладостями.

Вспоминался и прошлогодний турнир в Айзенкройце, выигранный идеальнейшим из рыцарей, по странности не убившим и даже не покалечившим никого из противников. Черная графиня была очень удивлена, когда чествуемый герольдами Бьянко бросил золотой венец победы ей на колени, широко улыбаясь и мягко чеканя слова чуть приглушенным голосом:

«Ты младшая Флавон. Я был в вашем замке у Тихой Завади. Помню, дело было заполночь, но пожилой слуга Фридрих любезно пустил меня переночевать и даже показал все покои и башни Гехаймниса. Право, я в восхищении куртуазностью и приветливостью, должно быть свойственными всем, кто связан со славным домом Флавонов».

Право, удивляться было нечему. Да и что ожидать от рыцаря, кому сам Славный Фридрих (не то вампир фамильный, не то кто-то из выживших из ума дружинников прадеда) спешит любезно показать достопримечательности старого замка, территорию которого сами Флавоны посещают только по случаю дней поминовения...

«Встань,, не занимайся самоунижением!» поток воспоминаний был прерван ясным звенящим голосом. –

«А вы... В крестовый поход собираетесь?» - обычно звонкий голос графини казался недопустимо животно-языческим.

«Убийство – зло. У меня свой путь. Я стремлюсь к норме Высшего.» - отвечал Бьянко, и ни одна черточка его приветливо-холодного лица не поспешила доказать, что с Графиней говорил живой человек, а не совершенная статуя Латинского мрамора.

«Скажи мне, как ты молишься!» - продолжал тот, - «Ты должна чувствовать полет души, тянущейся к Нему!»

И тут Бьянко запел потрясающий по чистоте и манере исполнения псалом, содержание которого иронизаторы недопостиндустриальной эпохи (вроде автора) обычно характеризуют как «Хлопнем, ибо Господь любит нас».

Не смея рассказать, что протестантские течения возникнут только через пару столетий, Флавон опустила взгляд на тяжелый каменный браслет, сковывавший ее запястье.

«Зачем тебе все это?»-проповедовал голос, - «Зачем красящие отвары волосам, браслеты и кольца - рукам, тонкие ткани – стану? Ищи нормы совершенства. И будь осторожна, ведь ты любишь играть с огнем!»

Поблагодарив Белого рыцаря, уверив его в своей благоразумности и пожелав скорейшего достижения цели, эксплуататор домашних животных собрала успокоившихся борзогонов и отправилась домой, расчитывая сделать круг по прохладе лесов и рощ и немного подумать, прежде чем вернуться к обычной суете жизни замка.

Первую волну бытийных размышлений графиня сопровождала тихим пением порядком надоевшей ей за всю прошедшую жизнь фразы:
«Розамунди, Розамунди –
Это значит «Роза Мира».
Роза Мира, Роза Мира –
Это значит Розамунди».

Вдруг Флавон резко ощутила все непреодолимое счастье бытия, собственной неловкости, несовершенства, неповторимости. Строгая красота холодной синевы неба не казалась настолько чистой и застывшей как взгляд Белого Рыцаря, ветер нес из окресных лесов терпкий запах трав и обрывки неясной музыки листьев, вероломно стащенный из яктажа Бьянко кусок сарацинского сахара кисловато хрустел на зубах. Ритмично отбивая аристократически изящной рукой атаки лохматых сладкоежек, златовласая менада самозабвенно зажурчала на весь лес:
«В турнирный день
Один вассал…».

Эпикурействующая Бачата, с которой благоразумно поделились добычей, снисходительно подпевала своей шалой хозяйке.

Впрочем, пьянящее ощущение свободы длилось недолго: новый поворот дороги возвещал, что графине вновь пора собирать волю в кулак и закрывать лицо фамильной улыбкой.