Некоторые места из русского издания мемуаров Эпсли Черри-Гаррарда, посвящённого последней экспедиции Роберта Скотта на Южный полюс. Ниже Черри-Гаррард описывает, как он вместе с Боуэрсом и Уилсоном ходил на мыс Крозир, чтобы добыть там образцы яиц императорского пингвина.

Меня, конечно, больше всего поразило состояние спальных мешков…

«Да, с того момента, как Билл кричал «Подъём!», и до того, как мы впрягались в сани, в те дни проходило не меньше четырёх часов. Двое запрягали третьего, иначе ничего не получалось, так смерзался брезент. И наша одежда тоже. Даже вдвоём не всегда удавалось придать ей нужную форму. 

Тому виной ‒ пот и дыхание. Никогда бы не подумал, что через кожные поры выделяется столько отходов жизнедеятельности человеческого организма. Даже в самые холодные дни, когда, случалось, мы ставили лагерь, не прошагав и четырёх часов, ‒ надо было срочно спасать окоченевшие ноги, ‒ мы всё равно обливались потом. Он не успевал впитываться в шерстяную одежду ‒ тогда бы кожа обсыхала ‒ и замерзал на ней коркой, постепенно нараставшей. Едва выделившись из тела, пот превращался в лёд. Переобуваясь, мы каждый раз вытряхивали из штанов массу снега и льда. С курток и рубашек наверняка высыпалось бы не меньше, но до такой степени мы, конечно, не обнажались. Зато в спальных мешках, если за ночь удавалось согреться, тепло тела растапливало лёд. Часть влаги оставалась на одежде, часть впитывалась в мех спального мешка. Вскоре и то и другое замерзало до твёрдости брони.

А дыхание? Днём по его милости нижняя часть лица покрывалась инеем, вязаный шлем намертво прирастал к голове. Нечего было и пытаться его снять. Только при горящем примусе можно было при желании сорвать с головы своё оледеневшее дыхание. Самое худшее, однако, ожидало в спальном мешке. Оставить в нём отверстие и дышать через него нельзя ‒ слишком холодно. Всю ночь напролёт дышишь внутри спальника, дыхание всё учащается, ведь кислорода всё меньше: чиркни спичкой ‒ она ни за что не загорится!

Конечно, мы не сразу промёрзли до мозга костей; понадобилось несколько дней, чтобы мороз одолел нас. Что он нам уготовил, я понял однажды утром, в полной боевой готовности вылезши из палатки. Мы уже позавтракали, в относительном тепле палатки влезли в обувь, изготовились к старту… Выйдя наружу, я поднял голову, желая осмотреться, и… не смог её опустить. Пока я стоял ‒ секунд пятнадцать, не больше, ‒ моя одежда окаменела на морозе. Четыре часа я с вытянутой шеей волочил сани; с тех пор, выскочив наружу, мы спешили принять рабочую позу, прежде чем одежда успеет замёрзнуть».

«Наши спальные мешки ‒ одно горе; чтобы растопить в них ночью ложе для сна, нужно потратить уйму времени. Билл кладёт свой мешок посередине, Боуэрс ‒ справа от него, я ‒ слева. Билл неизменно настаивает на том, чтобы я первым влез в мешок, раньше него. Это большая жертва с его стороны ‒ после горячего ужина мы быстро остываем. Затем следуют семь часов дрожания от холода, а утром, выдираясь из мешка, каждый первым делом затыкает разным тряпьём его входное отверстие ‒ чтобы оно не успело на морозе сжаться. Получается нечто вроде пробки, после её удаления остаётся дыра, в которую вечером приходится влезать.

Не так-то просто влезть в неё ‒ приходится складываться самым странным образом, завязываться какими-то узлами, от чего потом возникают судороги. Выжидаешь, массируешь болезненное место, но стоит пошевелиться ‒ и судорога тут как тут».

Цитируется по: Черри-Гаррард Э. Самое ужасное путешествие. М., 2014.