I. ПЕРВОЕ ПАЛОМНИЧЕСТВО НА АФОН ПРИЕЗД. МОНАСТЫРЬ СВ. ПАНТЕЛЕИМОНА.

Было это давно. А вот, вспомнилось так ясно, будто было совсем недавно.
Наш пароход Добровольного флота рано утром вошел в Дарданеллы, соединяющие Мраморное море с Эгейским или Архипелагом и Средиземным морем. Простояв на якоре часа два в городе Дарданеллы, пароход вышел в море, направляясь к Святой Афонской Горе.
До глубокой ночи большинство паломников теснилось на площадке носовой части парохода, откуда был уже виден серебристый шпиль Афона.
По мере приближения нашего к святой Горе, окутавшие ее густые облака постепенно редели, - и Афон все более и величественнее восставал пред нашими глазами. А поздно вечером загрохотал тяжеловесный якорь; паломники засуетились. Желающие высадиться на Афон стали надевать на плечи свои котомки, готовясь сойти в большие деревянные баркасы и лодки.
На берегу, в Дафни, встретили нас приветливые русские монахи и разместили в подворьях обителей и келлий афонских.
Не успели мы привести себя в порядок с дороги, как нас позвали к чаю и закуске. Чай был приготовлен в коридоре у террасы, с которой открывался чудный вид на афонский залив. С одной стороны коридора расположены были кельи иноков гостинников, а с другой - светлый, просторный зал с диванами и креслами для приезжих гостей и большими портретами и картинами по стенам.
Закуска состояла из сельдей, нарезанных кусочками на тарелках и черного хлеба. На длинных столах стояло несколько больших металлических чайников; в каждый из них в кипяток был засыпан чай и сахар, отчего получилось питье вкусное и нужное для истомившихся паломников. Подкрепив силы, мы в первом часу ночи встали из-за стола.
Ночь была тихая, темная. Только мягкий плеск моря нарушал глубокое безмолвие афонской ночи. Несмотря на сильное переутомление и усталость, в душе чувствовалась отрада, мир. Благодатный трепет объял душу, и явилось непреодолимое желание помолиться; чувствовалось единение духа с молитвой насельников св. горы.
Едва начало светать - меня разбудили паломники, отправлявшиеся на мулах и ослах в монастыри, в подворьях которых они ночевали. Наш багаж был отправлен в Пантелеимонов монастырь, и большинство паломников пошли пешком. До монастыря было ходу час с небольшим.
Встретили нас с большим радушием, вниманием и любовью. Разместили в огромном корпусе, вне монастырской ограды, на берегу. В течение этого дня знакомили нас со святынями этой великой и древней обители; старались привлечь внимание наше к исконному благочестию Афона, где тогда процветало монашество, и русские обители ежегодно в стенах своих принимали десятки тысяч паломников из России.
1.
Изрядно утомившийся от путешествия и множества новых впечатлений, я вскоре улегся спать. А утром проспал бы, вероятно, значительно дольше, если бы в слух мой не ворвался неожиданный и осторожный, но все же упорно-настойчивый звук, тотчас же напомнивший мне о месте моего пребывания. Стучал в дверь фандаричный (гостинник, заведующий помещением для гостей), отец Паисий, одновременно со стуком произнесший обычное монашеское приветствие, так чудесно звучащее во всех православных обителях: "Молитвами святых отец наших Господи Иисусе Христе Боже, помилуйнас!" Я тотчас же отозвался, по-монашески "поаминил"... Отец Паисий явился ко мне оповестить о важном деле: о предстоящем визите к их знаменитому игумену, отцу архимандриту Мисаилу, старцу 82 лет и гордости не только этой славной обители, но и всего русского монашества на святой Горе.
- Первоначально вас просит зайти к себе отец наместник, - весело и любезно сообщил мне инок. - Пожалуйте за мною... о. наместник уже ждет!
Я быстро собрался и через несколько минут, длинными и прохладными коридорами, уже подходил к маленькой двери келлийки о. наместника, в которую постучался мой спутник, произнося традиционное "молитвами святых отец"... Дверь нам открыл келейник отца наместника, симпатичный и с открытым лицом схимонах о. Иаков. А через минуту я уже находился в обществе иеросхимонаха о. Иоанникия, произведшего на меня с первого же знакомства самое отрадное и серьезное впечатление. Это был образец хорошего русского инока, дополненный качествами от природы смышленого русского человека. А вышел он из своеобразной, - одной только старой России известной, - крепкой и патриархальной семьи второй половины 19 столетия, когда эта среда еще не была заражена упадком нравов.
Интересна сама по себе личность отца Иоанникия. Помимо высокой религиозной настроенности, примерной монашеской жизни и трудов по хозяйству, - он принес монастырю огромную пользу и завидной стойкостью своих убеждений. Так, во время имябожеской смуты, именно он стал определенно на сторону противников этого движения, удерживая слабых и мятущихся. И, в качестве опытного типографа, он тогда оказал значительные услуги не-имябожеской части братии и представителям Св. Синода печатанием воззваний, обращений и т.д. Большую стойкость проявил о. Иоанникий и в другом исключительном событии монастырской жизни. В 1913 году, возвращаясь из Палестины, в св. Пантелеимонов монастырь на Афоне прибыл злополучный Григорий Распутин. В то время он находился в расцвете своего влияния на многих высоких лиц русской церковной и государственной жизни... По своей непосредственности и малокультурности, он часто этим кичился, запугивая окружающих и не редко злоупотреблял этим своим влиянием, принося жалобы на неповинующихся его притязаниям.
И вот, прибыв в Пантелеимоновский монастырь, Распутин сразу же стал оказывать дурное влияние на некоторых малодушных и темных монахов, особенно молодых послушников. Он вносил в их среду свойственный ему дух изуверства и отрицания духовной дисциплины. Но сила его влияния в Петербурге казалось так велика, что скромное монашеское начальство растерялось. Только молодой, стремительный и крепкий духом о. Иоанникий не сробел. Он лично отправился к Распутину; смело указал ему на вред для обители от его в ней дальнейшего пребывания и вносимого им соблазна, и потребовал немедленного ухода из монастыря... Не взирая на сопротивление, дьявольскую злобу и угрозы, Распутин все же вынужден был немедленно покинуть стены обители и первым пароходом выехал в Россию.
Конечно, злопамятный Распутин не преминул отомстить стойкому афонскому иноку. Когда отцу Иоанникию понадобилось отправиться в Россию по сбору милостыни на обитель, "старец Григорий" добился синодального запрещения ему на въезд туда.

***
Сидели мы с о. Иоанникием, попивали чаек и так оживлен но, дружески разговаривали, будто были хорошо знакомы много лет. При этом я искренно наслаждался его речью, от которой так и веяло крепким севером далекой и милой родины... Он был чистой воды великоросс, несмотря на долгий срок пребывания на Афоне, сохранивший характер русской народной речи, казавшейся мне теперь особенно дорогой и очаровательной. А она так и лилась, эта замечательная речь "говорком", сверкая меткими народными словцами и поговорками, поражая своею находчивостью и остроумием, знанием людей и человеческой жизни. Так говорили когда-то в старой и доброй России торговые люди. Так, вероятно, говорили русские бояре и замоскворецкие купцы при Алексее Михайловиче и Великом Петре. И отец Иоанникий, перенеся эту русскую речь через десятилетия, - теперь щедро ею обдаривал меня.
Время проходило быстро в приятной беседе и жаль было уходить от такого замечательного русского самородка. В его лице соединялась ревность о славе Божией и высоком достоинстве русского монашества на Афоне с личным подвигом иноческого жития; неослабное попечение о строгой уставности богослужения и жизни родной обители с несокрушимой энергией в настойчивой работе для устранения нужды иноков.
Везде он успевал побывать, все видел и во всем принимал личное участие. При такой наклонности и горении к работе, ему естественно было взять на свои крепкие рамена и управление обителью, когда старец игумен монастыря, архимандрит о. Мисаил, изнурительным недугом лишен был способности передвигаться.
- Отец игумен уже ждет вас! - сказал наместник. - Из своих покоев он никуда не выходит, но дорогих гостей принимает с любовью и радостью... Что поделаешь, такова, видно, Господня воля, приходится отцу игумену не покидать кресла... паралич. Да и возраст преклонный: больше восьми десятков годков... Но голова у нашего отца игумена и поныне светлая. Дай Боже, такую голову каждому и молодому! Впрочем, сами убедитесь.
Отец Иоанникий был прав. Прошло не более получаса - и я уже уходил от архимандрита Мисаила, овеянный обаянием этого удивительного, маститого старца. Знаменитый игумен, отец Мисаил, - был "уходец" из патриархальной семьи, из толщи русского народа. Еще безусым юношей прибыл он на Афон по горячему и полному веры побуждению и поступил в Пантелеимонов монастырь. Тогда началось длительное и упорное прохождение монастырской школы под строгим руководством опытных старцев, постепенно возводивших молодого инока на непонятную для мирского человека духовную высоту, открывавшую ему путь к высоким подвигам. И он прошел много послушаний, из которых самое важное - многолетнее настоятельство в Константинополе на монастырском подворье. Именно это послушание и дало ему большой житейский опыт, сильно расширило его кругозор.
Вообще, несмотря на почти полное отсутствие систематического школьного образования, о. Мисаил всегда отличался не только большим природным умом, но и умением себя держать с представителями различного общества и положения. Он обладал природным большим тактом в разговоре, житейскою мудростью и находчивостью. Иногда только некоторая природная застенчивость замечалась в этом выдающемся монахе, но ответы его всегда были метки и живы. Лишнего он не говорил никогда и, вообще, всегда держался скорее сдержанно, с истинным монашеским достоинством и редкой скромностью.
Прошли многие годы и из молодого инока выработался опытный старец, славившийся своею строгою жизнью и являвшийся образцом истинно-аскетической жизни для других монахов. И пришло время, когда братия сама с любовью и уважением возложила на отца Мисаила игуменство над собою. Но это явилось для него наиболее тяжким послушанием в ряду всех других, исполненных тогда, когда он сам еще находился под игуменскою властью.
Монастырь св. великомученика и целителя Пантелеимона на Афоне громаден. Хозяйство его разнообразно и сложно. Братия в прежние времена была многочисленна, и необходимо было обладать колоссальными силою воли, опытностью и умом, чтобы нести ответственность за благополучие обители и поддерживать престиж и высоту духовной власти. И этих качеств с избытком хватало у о. Мисаила, несмотря на его возраст и развившиеся под конец жизни недомогания, приковавшие маститого старца к креслу. Но это обстоятельство, однако, не помешало отцу игумену принять меня у себя с исключительною любезностью, отеческой ласковостью и заставить искренно наслаждаться интересною беседою с ним и отеческими наставлениями, исполненными жизненной мудрости и душевной ясности.
В облике игумена о. Мисаила было что-то патриархальное, нечто от идеального монаха доброго старого времени. Не входя сам в подробности и мелочи административно-хозяйственной жизни огромного монастыря, отец Мисаил имел дар избирать хороших помощников, которым доверял ведение монастырских дел. При этом он любил покровительствовать людям с образованием, прекрасно относился к ним и старался дать им подходящие послушания. Вообще, это был человек мира. Благодатное спокойствие, сияющая ясность духа, кротость и терпение - вот отличительные черты характера этого прекрасного человека... "Стяжи мир и вокруг тебя спасутся тысячи" - вспоминаются при мысли о нем слова преп. Серафима Саровского. Но выше всего у отца Мисаила был дар отеческой любви.
***
Я все с большим наслаждением прислушивался к густому баску мудрого старца, который ласково обдаривал меня своими отеческими наставлениями, как дорогим подарком, наполнявшим мою душу лучшими чувствами. Отец Мисаил как-то невольно подчинял себе всех окружающих своими богатыми душевными качествами, влияние которых в значительной степени подкреплялось еще и внешнею импозантностью его величественной фигуры. Он был высок ростом, широк в плечах и крепок телосложением; являлся как бы аллегорическим изображением доброго и могучего духа "Святой Руси". И эти особенности бросались в глаза даже тогда, когда этот старец сидел в своем глубоком кресле, скованный тяжким недугом. И в то же время каждого посетителя поражала почти детская ласковость и доброта отца Мисаила.
- Во имя Отца и Сына, и Святого Духа! - благословил меня при прощании отец игумен. - Еще зайдете не раз, конечно, до отъезда!
Поклонившись милому старцу, я вышел из его покоев, согретый исключительной задушевностью.
2.
Время шло незаметно. Утомленный долгим хождением по обширной и живописной территории Пантелеимонова монастыря, как-то подошел я к морю. Уже наступил чудесный южный вечер, и на западе тихо угасала багрово-золотая полоска зари. А из-за афонских горных массивов робко выплывала полная луна, с каждою минутой набиравшаяся все большей силы и уверенности. Вскоре она как бы окончательно оправилась от "смущения" и тогда залила своим кротким и мягким светом и небо, и землю.
В эти минуты я случайно посмотрел в сторону хребта и пика святой Горы - и положительно замер от удивления и восторга. Картина, представившаяся моим глазам, была поистине фантастической. Иссиня-темною, исполненною тайны и святости, возвышалась Афонская гора над целым царством сверкающего, зеркально гладкого простора, каким являлось все море, не волнуемое ни единым движением воздуха, ни ветерка... Ни один пароход ни одна лодка - не нарушали в эти дивные минуты божественного покоя этого прекрасного уголка вселенной. И только изредка долетало да слуха едва заметное и полное нежности плескание морских вод о каменистый берег.
Незабываемое настроение навевают на человека эти вечерние морские всплески: таинственны, редки и в то же время упорно-неизбежные, безгранично-свободные от всего того, что порождено мирскою суетой. И еще глубже, еще ощутительнее становится тайна этих всплесков, когда тихий шепот моря начинает смешиваться с тихими, редкими ударами колоколов обители, призывающими к всенощному бдению.
Прошло уже много времени с тех пор, как я, охваченный самыми лучшими чувствами, долго стоял лицом к лицу с этим удивительным видом на величественную святую Гору, охваченную гигантскою рамкою из блеска моря и лунного света. Но и сейчас эта дивная картина встает передо мною, как наяву, вместе с ее береговыми всплесками и редкими ударами колоколов обители. И как благоговейно замирает тогда сердце, как неудержимо тянет снова туда, - к чудесным красотам Афона и его святынь... И как прискорбно, что эта единственная и величайшая твердыня православия так трудно достижима для громадного большинства из нас, - обездоленных и усталых людей, чающих душевного покоя, укрепления в вере и Божьей помощи.
В этот вечер, по своем возвращении в монастырскую гостиницу, я быстро уснул. Но в полночь внезапно был разбужен плавной, певучей мелодией, которая неслась ко мне. Проснулся, привстал и в первую минуту со сна вообще не в силах был вспомнить: ни где я, ни что это?... Приоткрыл свою дверь - и понял тогда, что это идет "полунощница" в соседнем параклисе... Я быстро оделся, прошел коридором и в полутемном храме простоял всю службу. Затем снова улегся и тотчас же заснул для того, чтобы на утро пробудиться полным бодрости и самого радужного настроения. Уже благовестили к воскресной обедне. И за открытыми окнами моего номера снова ярким золотом горели все купола монастырских церквей. Горели купола собора целителя Пантелеимона и храма во имя Покрова Пресв. Богородицы, куда я и направился. И получил я величайшее духовное удовлетворение. Воскресное богослужение в Покровском соборе совершалось с большой торжественностью и по своей благоговейности производило сильное впечатление. Прекрасно пел монашеский хор; вернее, два больших хора, на обоих клиросах, из песнопений которых особенно отличалось "Тебе поем", по своему напеву представлявшее нечто редчайшее и нигде ранее мною не слышанное. Это напев самобытный, афонский: сами монахи сочинили это "Тебе поем"... А когда и в чье владычество? - Господь его ведает. Может лет и пятьсот тому назад: ведь здесь нет земного времени. После окончания литургии ко мне подошел монах-гостинник и сказал:
- Теперь милости просим пройти в свой номерок и напиться чайку после литургии. А потом отец наместник просил вас пожаловать на общую трапезу.
В урочный час, особый колокольный звон возвестил о созыве всех иноков на трапезу. Я немедленно покинул номер и, в сопровождении фандаричного о. Паисия, поспешно направился к трапезной. Туда со всех сторон огромной обители уже стекалось множество людей в черных рясах и клобуках. И уже вскоре я очутился в большой и очень высокой трапезной, сплошь по стенам и потолку расписанной живописью духовного содержания и вмещавшей громадное число иноков всех монашеских степеней, не говоря уже о послушниках в подрясниках и скуфейках. Длинные и узкие столы тянулись от одного конца до другого, приятно лаская глаз чистотою и симметрично расставленными по местам скромными монашескими приборами, старинными кувшинами и массивными чашками.
Провожатый привел меня в самый отдаленный конец трапезной, к головному столу, где сидит игумен, наместник и наиболее заслуженные старцы. "Отец наместник просит вас сесть здесь, по его левую руку, - пояснили мне любезно ласковые старцы. - Сейчас батюшка сам выйдет к братии". Все иноки, тем временем, уже стояли у своих мест, занимая их во всю длину громадных столов. Не было слышно ни единого слова: все чинно безмолвствовали, ожидая прихода о. наместника и, конечно, не позволяя себе в эти минуты прикасаться к столу и пище. Так прошла еще минута- другая. И вдруг все монахи почтительно устремили глаза к широко раскрытым дверям: вошел о. наместник в мантии, в клобуке и с длинным двурогим посохом в руке. И едва он дошел до своего места, по левую сторону коего в смущении стоял я, - как мощный хор грянул "Отче наш"... и славословие. Вслед за этим, о.наместник благословил "ястие и питие", давая тем возможность всем собравшимся приступить к еде.
В тот же момент на высокую кафедру вошел дежурный инок и по звонку о. наместника приступил к чтению Жития Святых, - традиция обычная во всех православных общежительных обителях. В течение всего трапезования за столами царило гробовое молчание и не только младшие иноки, но и седобородые старцы не позволяли себе разговаривать. Только один раз, в середине трапезы, монотонное чтение "Жития" прервал колокольчик о. наместника: тогда сидящие за столами набожно осенили себя крестным знаменем и потянулись за кружками с водою.
Наконец, по удару того же колокольчика, вся масса иноков покорно поднялась для участия в так называемом "Чине Панагии". Это - древнейший православный обряд, в давние времена соблюдавшийся и в монастырях России, но впоследствии почему-то забытый. Сохранился он на Афоне, пройдя через века до наших дней без всяких изменений. Это - особое краткое богослужение, совершаемое над лежащею на блюде обыкновенною просфорой, при всеобщем пении "Достойно есть", и колебании над нею воздуха несколькими старшими иеромонахами... Напева "Достойно есть", подобного тому, какой пришлось слышать при "Панагии" в св. Пантелеимоновом монастыре, - я тоже не слыхал ранее нигде. И, слушая его впервые, был я до глубины души восхищен и поражен торжественностью и своеобразною красотою этого песнопения. И опять я узнал об афонской же его самобытности: создали это "достойно" сами афонские иноки, ушедшие от мира к подножию св. Горы и давно не имевшие ничего общего со светскими песнями и звуками... И мне стало понятным, что только здесь и могут рождаться такие напевы, ибо ни один, даже самый лучший духовный композитор, не сможет создать того, что постепенно создавали какие-нибудь безвестные и смиренные певуны-иноки, долгие годы не слышавшие ничего, кроме того же церковного пения, чередовавшегося с колокольным звоном или шумом моря.
Пение "Достойно есть", при обряде "Панагии", продолжается достаточно долго значительно дольше того, как иеромонахи, колеблющие над просфорою воздух, закончат свое "священнодействие". Не прекращается пение и тогда, когда после окончания освящения просфоры, она разламывается на части особыми дежурными "эклессиархами", а затем - в сопровождении дьяконов со звенящими кадильницами - разносится на блюде по рядам всей братии. Каждый инок тогда, отделив от просфоры-панагии совсем незначительную частицу, благоговейно ее съедает, предварительно подержав ее над курящейся кадильницей, несомой другим эклессиархом... Таков этот строго иноческий и древний обряд старого Афона (в настоящее время наши ревнители православия, иерархи, следуя за желаниями благочестивых людей, восстановили обряд "панагии" и в некоторых зарубежных обителях (Почаевская лавра)), от которого так и веет прелестью нашей чудесной церковной истории.
***
Трапеза окончилась. Получив благословение о. наместника, я стал пробираться к выходу, затерявшись в густой толпе черных клобуков, мантий и простых послушнических подрясников. Так же, как и во время трапезы, все иноки, двигались молча, не переговариваясь и не окликая друг друга. Пребывая в их толпе, я еще за несколько шагов до выходных дверей заметил, как каждый инок покидая трапезную, обходит кого-то лежавшего на полу. А уже через несколько секунд и я увидел тех, кого так бережно обходили монахи. Это были, - лежавшие ниц перед выходившими из трапезной, - повар, трапезар и чтец, просившие таким образом смиренно прощения у каждого монаха за какую-либо оплошность, допущенную во время обеда или изготовления пищи... О таком прощении эти иноки-работники, согласно древнему афонскому обычаю ежедневно просят своих братьев в знак монашеского смирения, которым прочно проникнута жизнь афонских подвижников.

***
На четвертый день, большой группе вновь прибывших паломников был дан проводник монах, и они отправились по горе; желавшие иметь мула или осла, платили 5-6 рублей. Путешествие по горе продолжалось 2-3 недели, но я в нем не принял участия, так как прежде хотел ознакомиться с жизнью в Пантелеимоновом монастыре, самой большой и старейшей русской обители на Афоне.
Утреня начиналась здесь, как и на всем Афоне, в 12 часов, ночи. Звон начинался за 15 минут, а звонки будильщиков в коридорах всех братских и гостинных корпусов раздавались за полчаса до начала утрени. Схимники вставали за час и, исправив положенное келейное правило, шли к утрене. И начиналась утреня, когда вся братия и паломники сойдутся в церковь; это очень строго соблюдалось.
Будничная утреня продолжалась четыре часа; полиелейная - более пяти часов, обедня два-три часа; вечерня полтора - два часа, вечернее правило около часа. Кроме того, в Пантелеимоновском монастыре, хотя не в главной церкви, в продолжении седмицы бывали всенощные бдения, которые начинались в 9 часов вечера и продолжались до 4-5 часов утра. В воскресные и праздничные дни и в дни великих святых всегда совершались бдения. Эти бдения были более торжественны, продолжались не менее 10-12 и иногда даже и 15 часов. Например, в память св. Великомученика и Целителя Пантелеимона бдение продолжалось с 5 вечера до 8 часов утра.
День у афонской братии распределялся так: простояв 6-7 часов у утрени и ранней литургии, братия расходилась по своим делам и послушаниям. Поздняя литургия не для всех была обязательна. По окончании ее, около 10 часов утра, бывала общая братская трапеза, на которую шли вместе и паломники. Все кушанья холодные приправлялись афонским оливковым маслом.
После обеда до вечерни оставалось 3-4 часа и в этот промежуток времени некоторые немного отдыхали, а потом опять несли послушание. Вечерня начиналась около 3-х часов; после нее ужин и опять в церковь к вечернему правилу, которое кончалось в начале 8-го часа вечера. А тут недалеко и 12-ый час, когда звонок будильщика опять звал в церковь на молитву.
Отсюда видно, сколько свободного вне-богослужебного времени имели в своем распоряжении иноки. Кроме того, еще келейное правило, да и чтению Священного Писания нужно было уделить время. Вместе со всем этим в монастыре широко была развита и хозяйственная часть: кузнечные, слесарные и столярные мастерские, типография, иконописные, производство капитальных построек и всевозможные тяжелые работы.
В потреблении пищи тогда в Пантелеимоновском монастыре держались таких правил. По понедельникам, средам и пятницам бывал только обед и два раза давался кипяток для чаю; в остальные дни - обед и ужин и один раз кипяток.
При входе в трапезную обращало внимание паломников, что кушанья уже расставлены были на столах, для каждого в отдельной глиняной посуде; поэтому горячие кушанья приходилось употреблять уже остывшими. Если в положенные дни подавалось вино, то это было не что иное, как хороший кислый квас, не имевший ничего общего ни с вином, ни с какими другими спиртными напитками.
Суровость подвижнической жизни глубоко отражалась и на внешнем виде иноков. Они как будто не жили на земле, а всецело погружены были внутрь себя и мысль их как бы занята была будущей жизнью. Кроме гостинников, они не вступали в разговоры с паломниками, чтобы не развлечь своего внимания и сосредоточения мысли.
Желавшим вступить в число братства иноки представляли те внутренние тяготы и скорби, которые должен пережить каждый новоначальный монах. В первый год у сознательного подвижника происходила, естественно, сильная борьба. Это был год или два больших испытаний, по выражению иноков. Потом уже бывало легче.
В 1968 году Пантелеимонов монастырь постигло большое несчастье. Пожар уничтожил ряд помещений и ценнейшую библиотеку. Храмы, к счастью, не пострадали.