Судьба всех экспрессионистов почему-то плачевна. Мунк закончил свои дни в психическом расстройстве, Вальзер повторил его судьбу. Кафка был титаном боли. Художники группы "Мост" почти все физически или духовно сгорели в пламени Мировых войн. Селин и Гамсун были отвергнуты своим народом за коллаборационизм. Первые немецкие поэты-экспрессионисты, в числе которых был и Гейм, умерли очень рано. Что общего в их мыслях и восприятии, что Мир напрочь вышибал из-под ног метафизический табурет, что Время, ухмыляясь, натягивало скользящую петлю на шею. Особенность психики? Да, нельзя не признать, все они в какой-то мере были меланхоликами. Некоторые же неявно носили в себе червя, грызущего душу. Или это судьба проклинала уже заведомо проклятых? В чем грех этого искусства, этого болезненного крика души? Они просто показали весь ужас существования человека. Пустоту и мрак. Дешевые декорации с жеманно кривляющимися актерами. Ружье, которое в последнем акте падает со стены и проламывает голову суфлеру. Вечно заедающий занавес, благодаря которому зритель лицезреет  недавно благородных гамлетов и офелий в роли самих себя -- гнусных порочных пьяниц. И оправдания нет. Они должны были понести наказание. И тот факт, что Гейм в двадцатипятилетнем возрасте утонул, провалившись под лед, есть не случайность, но перст Абсурдницы Судьбы. И еще: Берлин I Из темных складов катились смоленые Бочки в пустые бараки. Буксир За буксиром тянули их, и грива дыма Оседала сажей на масляную волну. Два парохода, и оба с музыкою, Ломали трубы о выгибы мостов. Дым, сажа и вонь ложились на сточную Воду из дубилен для бурых шкур. По всем мостам, под которыми буксирчик Волочил нас, сигнал откликался на сигнал, Нарастая, как в барабанных пустотах. Мы отцепились и медленно по каналу Потянулись к парку. Ночной маяк Исполинской трубой высился над идиллией. Берлин II Мы легли на дамбе, в белой пыли, Высоко над улицей. Внизу, в теснине, - Людские толпы и потоки, А вдали, на закате, - исполинский Город. Набитые людом, утыканные флажками, Фиакры протискивались меж пеших, Омнибусы, полные внутри и на крышах, Автомобили с воем и бензиновой вонью, - Все текли в каменный океан. А по долгим берегам безлистые, голые Деревья чеканились филигранью ветвей. Круглое солнце свисало с неба, Красными стрелами бил закат, И дремотным светом кружились головы. Берлин III Дымовые трубы меж землей и небом Взваливают и держат свой зимний груз – Сумрачную палату о черном куполе, Чей нижний край – как золотая ступень. Вдали, где Город иссякает в отливе Голых деревьев, домишек, сараев, заборов, И по мерзлым рельсам, пыжась и тужась, Только тащится длинный товарняк, - Там дыбится плитами погост для бедных, И покойники смотрят из своей дыры На красный закат, крепкий, как вино. Сидя под стеною, плечо к плечу, Они вяжут из саржи на голые черепа Колпаки для старой бритвенной Марсельезы.