Это цитата сообщения Филофоб Оригинальное сообщение
[300x418]Кинематографическое первенство открытия Польши как пред-сознания, заставы Воображаемого между западным Символическим и русским Реальным принадлежит Юткевичу-выдающемуся советскому кинорежиссеру, премьера кислотного вестерна «Ленин в Польше» которого состоялась в апреле 1966 года.
Опытнейший Сергей Юткевич представил на суд зрителей свою версию ленин-вестерна. «Ленин в Польше», который произвел эффект разорвавшейся бомбы – восторг зрителей (9.4 миллиона в премьерном году), увидевших, до какого предела можно довести набор привычных выразительных средств вестерна, разделила и кинематографическая знать, щедро осыпавшая картину наградами (среди которых – приз за режиссуру на Каннском кинофестивале в 1966-ом году и Государственная премия СССР в 1967-ом).
Ленин Юткевича и его постоянного соавтора–сценариста Евгения Габриловича – это герой-одиночка, волею обстоятельств заброшенный на окраину цивилизации, не владеющий ничем, кроме собственных безумных представлений о жизненных ценностях. Польша Юткевича – это фронтир, сумеречная зона, невидимая глазу постороннего наблюдателя мёбиусиальная граница между русским Иным, абсолютно внешним мышлению (бессознательным) и европейским Логосом (сознанием). Зритель знает, что никакой Польши в 1914 году (в очередной раз, после очередного раздела) не было – война застала Ленина на территории Австро-Венгрии - в курортном местечке Поронин под Краковом. Но точно так же нет и физической границы между бессознательным и сознанием. Бессознательное не спрятано где-то за пределами сознания или «под сознанием» (не случайно Фрейд избегал употребления термина «подсознание», контрабандой протаскивающего в психическую топику физические локальности), оно вне такого рода топологии. Галлюцинирующий Ленин, подвергнутый к тому же сенсорной депривации, не в состоянии определить своё место во времени и пространстве: «Боже мой, что творят с Польшей царские прихвостни», - вздыхает Ильич (последняя роль Максима Штрауха в его долгой – длиною в актерскую жизнь - кинолениниане), входя в австрийскую каталажку. Так пресловутое ленинское шизописьмо (поданное Юткевичем в модной стилистике «внутреннего монолога») становится инструментом детерриториализации психоделического фронтира.
. И все-таки, - настаивает Юткевич, - Ленин находится именно в Польше. Он катает служанку Ульку (статная польская красавица Илона Кусмерская), годящуюся ему в дочери, на раме своего велосипеда (через три года этот полный аромата 60-х лирический эпизод трепетно процитирует Джордж Рой Хилл в популярном вестерне «Буч Кэссиди и Санденс Кид»), лукаво угощает вскормленных самогоном русских рабочих «добрым старым венгерским токаем», надев белую шляпу (непременный дресс-код «хорошего парня» из вестернов), ведет заочную схватку с католическим ксендзом в черной шляпе, с удовольствием смотрит в захолустном грайндхаусе пошлые кинокомедии… Кажется, что эти образы простодушной жовиальности готового, завершенного бытия никак не связаны с уродливой, чудовищной и безобразной эстетикой бессознательного. Как известно, западное Просвещение изобрело Восточную Европу как своего полудвойника - полупротивоположность, как санитарный кордон, предстоящий русскому Иному. Запад в такой топографии – Сознание, задающее социальные и культурные нормы и представления. а Польша - преддверие Иного, т.е. Пред-сознание, послушно вытесняющее обратно в подсознание отвергнутые цензурой Супер-Эго жуткие образы бессознательного. Если речевым символом власти Запада выступает Фаллос – универсальное означающее, раскрываемое формулой «фаллос = пенис + логос»), то Польша предстает предсознательным «пенисом», не обремененным Логосом и призванным затыкать черные дыры Иного – пульсирующие порождения бессознательного. Вот почему так трудно дается Ильичу финальный рывок на Запад – знаменитый проход сквозь стену тюрьмы прямо на поле битвы русских и польских солдат, снятый польским оператором Яном Лясковским длинным кадром «справа налево», непростым для зрительского восприятия.
Разумеется, западный взгляд, репрессированный фаллологоцентризмом и считающий любую цензуру желаний, пытающихся выбраться из ада бессознательного; недостаточно строгой, не способен отличить Польшу от России. Граф де Сегюр, посол Людовика XVI, писал: «Попав в Польшу, начинаешь верить, что окончательно покинул Европу: нищее, порабощенное население, грязные деревни, жилища, лишь немногим отличающиеся от хижин дикарей». Американец Джон Ледъярд, обогнувший земной шар вместе с капитаном Куком, проехавший с дальневосточных рубежей через всю Россию и затем через Польшу, лишь на Прусской границе ощутил себя в Европе. Англичанин Уильям Кокс, едва покинув Пруссию в восточном направлении, оказался во вместилище грязи и нищеты, а знаменитую на весь мир русскую прическу натти дрэдлокс - внешнее проявление спутанности мысли и неупорядоченности сознания - называл не иначе как «Plica Polonica» (польский колтун). (Впрочем, для рядового англичанина, менее пытливого, чем путешественник Кокс, Польша и сейчас начинается сразу за Английским каналом, иногда по недоразумению называемым Ла-Маншем). На ментальных же картах самих обитателей Иного Польша представала восточной окраиной Дикого Запада, из мерцающих туманов которой иногда появлялись загадочные воспринимаемые образы – обрывки впечатлений бодрствующего Сознания.
а Ежик в тумане...
